Моше Пантелят

 

ОТ СИНАЯ ДО НАШИХ ДНЕЙ:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОТ СИНАЯ ДО НАШИХ ДНЕЙ:

ИСТОРИЯ ПЕРЕДАЧИ УСТНОЙ ТОРЫ

Моше Пантелят

ШВУТ АМИ 1996

Moshe Pantelat

FROM SINAI TO OUR DAYS

The publication of this book was made possible through a grant by an anonymous donor

Редактор Реувен Пятигорский

Художник Михаил Гонопольский

© Copyright by Moshe Pantelat

Адрес издательства: Shvut Ami 10 Blilius st. Jerusalem

Tel 02-385-414 Fax 02-385-416

This book was published by:

SHVUT AMI

INTERNATIONAL CENTER FOR RUSSIAN JEWS

HELPING RVSSIANS WHO HAPPEN TO HAVE BEEN BORN JEWISH, LEARN TO BECOME JEWS, WHO HAPPEN TO HAVE BEEN BORN IN RUSSIA.

Since 1978, through the efforts of our Russian-born staff, Shvut Ami has helped thousands of Russian immigrants integrate into Israel's society. Our unique programs, conducted by veteran Russian immigrants in the Russian language, build a lasting bond with fellow new olim which enhances their connection to the land and people of Israel.

In Israel, Shvut Ami cares for the new Russian immigrants through its:

> Leadership-training program for over 100 Russian-born new immigrants

> Branches in Netanya, Rechovot, Beersheba and Tiberias

> Jewish Heritage Retreat Seminars for families

> Educational tours and lectures in locations throughout Israel

In the former USSR, Shvut Ami's programs reach out to Jews in St. Petersburg, Riga, Moscow, Tbilisi, Novosibirsk, Munkascz and several other cities:

> Russian Jewish educators, trained at Shvut Ami, teach basic Judaism and prepare fellow Jews for aliyah.

> Jewish books in Russian translation and cassettes on Jewish culture in Russian (published by Shvut Ami) are sent from Israel.

Address in Israel: 10 Belilius St., P.O.Box 6141

Jerusalem, Israel 91061 Phone: (02)385414, 384234 - FAX: (02)385416

For information in the U.S.:

AMERICAN FRIENDS OF SHVUT AMI

2124 Broadway, Suite 230, New York, NY 10023

Phone: (212)787-7058, (800)951-7778 FAX: (212)787-0241

For information in the U.K.:

BRITISH FRIENDS OF SHVUT AMI

15 Kingsgate Ave., London N3 3DH

Phone & Fax: (0181)346-5738


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОТ СИНАЯ ДО МИШНЫ

Глава первая

Тема этой книги возникла при любопытных обстоятельствах. В молодые годы, учась в ешиве, я подрабатывал на "Коль Исраэль", в русском отделе израильского радио, вещавшего на Советский Союз. Мне доверили вести еженедельную передачу, посвященную очередной главе Торы. Передача транслировалась в шесть утра, так что слушателей у нее, кроме моей мамы, жившей тогда в Москве, скорее всего, не было. Но поскольку передача по государственному радиовещанию — дело ответственное, даже если у нее нет слушателей, ко мне был приставлен цензор, следивший за тем, чтобы я не злоупотреблял доверием и не протаскивал слишком "мракобесные" идеи. Моим цензором был писатель и публицист Изя Надель, широко известный под псевдонимом Орен, очень симпатичный человек в далеко уже не юном возрасте. Эрудицией он обладал колоссальной. И работать с ним было одно удовольствие. Но цензор есть цензор (хотя и назывался он официально редактором), поэтому нам не раз приходилось сталкиваться, как принято говорить, по "идеологическим вопросам".

Однажды, выслушав его предложение изменить очень важное для меня место в тексте записываемой на магнитофон передачи, я возмутился: "Поймите, Изя, я не собираюсь представлять Тору в качестве памятника древней литературы или фольклора израильских племен периода "разделения царств". Для этого поищите кого-нибудь другого. Для меня Тора — это правда!"

Надель улыбнулся. "Не сердитесь, молодой человек, я расскажу вам анекдот. Один еврей говорит мусульманину: слушай, ты же интеллигентный человек, как ты можешь верить в байки, будто ангел нашептал Мухаммеду на ухо весь Коран? Отвечает ему мусульманин: а как ты можешь верить в байки, будто Г-сподь Б-г Собственной персоной спустился на гору Синай и передал Моисею все заповеди? Еврей воскликнул: но это же правда, дос из эмес!"

Анекдот был рассказан кстати, мы оба рассмеялись. Конечно, я понимал, что необходимо как-то возразить, но тогда я еще не знал как.

По дороге в ешиву я продолжал мысленный диалог с моим цензором. Мы действительно утверждаем, что текст Торы был чудесным образом передан еврейскому народу на Синае. Но кто это видел? Где свидетельства или хотя бы намеки на это событие? Можно ли признать в качестве свидетеля по вопросу о происхождении Торы текст самой Торы? Откуда во мне уверенность, что книга, изучаемая мной в ешиве, это та самая книга, которую Творец мира передал пророку Моше? А вдруг все это сказки поколений, живших до нас и далеких от истинно правильных, научных представлений о мире? Заблуждения и суеверия? Раньше этот вопрос меня не волновал. Углубляясь в изучение Торы, я чувствовал "всеми фибрами души", что ее текст — не человеческих рук дело. Но как это доказать? Как объяснить слушателям? Передать другому человеку свои ощущения и сказать - поверь, что это правда, — невозможно. Требуется объективное свидетельство или какое-нибудь другое не менее веское доказательство.

Итак, откуда я знаю, что Тора — это истина? Понятно, что в первую очередь надо проверить тот источник, из которого я черпаю свои знания. Проверить своих учителей!

Раввин, с которым я занимаюсь в ешиве, преподает нам Тору как откровение Творца мира. Он знает, что Синайское откровение — не плод народной фантазии. Он не просто ощущает, он действительно в этом уверен. Уже при первом знакомстве с ним я обратил внимание на его необычное лицо, на котором, и это отмечалось всеми, выделялись правдивые глаза. По-другому не скажешь — именно правдивые: разговаривая с ним, нельзя было ему не верить. Впрочем, скептики возразят, что честный вид человека отнюдь не является доказательством истинности того, что он говорит, — и я с ними согласен.

Но откуда знает о Синайском откровении мой наставник? От своих учителей, и так далее. Иными словами, знание о происхождении Торы я получил по преданию, по традиции.

Вот и ответ! Но по опыту я знал, что он не очень впечатлит таких собеседников, как Изя Надель. Они скептически относятся к преданиям. Конечно, предание преданию рознь. Все этносы имеют свои традиции, эпос, фольклор, причем ученые давно раскрыли природу происхождения этого фольклора. В большинстве случаев за ним скрывается устно-литературное народное творчество. Племена и народы склонны идеализировать свое прошлое. Многие нации сочиняют свое происхождение. Т. е. занимаются прямой фальсификацией истории, что, впрочем, является излюбленным занятием всего человечества. Достаточно вспомнить египетских фараонов. Или фараонов, более близких к нам по времени, — правителей бывшего нашего отечества. Эти занимались фальсификацией сознательно и неудачно. А древние анонимные авторы — неосознанно и очень удачно. Точнее сказать, во многих случаях они не переписывали историю, а писали ее заново, поскольку до них никаких записей не существовало. Они ее сочиняли. Так почему не допустить, что тем же самым занимались древние евреи?

Я не зря обмолвился о том, что кто-то переписывает историю, а кто-то ее сочиняет. Фальсификация возможна только там, где что-то неясно, где события прошедших эпох окутаны туманом забвения, провалом национальной памяти. Там, где все ясно, вставлять в ход истории события, которых никогда не было, очень трудно. Преданиям не доверяют, потому что не знают, откуда они пришли, не могут проследить цепочку их передачи. Но если нам удастся восстановить непрерывную цепочку передачи традиции, в которой о каждом поколении будет известно, кто были люди, передававшие информацию, можно будет говорить о достоверности предания.

Приведу такой пример: в 1991 году праздновалось пятисотлетие "открытия" Америки Колумбом. Нашлись люди в Скандинавии, которым идея этого праздника не понравилась. Дело в том, что существует древнее сказание, согласно которому норвежские викинги достигли берегов Америки чуть ли не в одиннадцатом столетии. Беда только, что никаких доказательств этих отважных путешествий не осталось.

Как вы думаете, что надо было сделать тем отважным мореплавателям, чтобы, во-первых, оставить свидетельство своего прибытия на далекий континент; и, во-вторых, чтобы свидетельство бьшо достаточно правдоподобным в наших с вами глазах? Вы скажете, им не надо было думать о нас с вами. Повторю вопрос по-другому: что сделали бы на их месте именно вы?

Предложение первое: закопать бутылку с запиской. Или еще лучше — высечь надпись на скале (чтобы в будущем под нее отвели специальный зал в Британском музее). Но самое лучшее — прибыв в Америку, собрать местных жителей и попросить их составить декларацию в пятистах, скажем, экземплярах на шкурах бизонов следующего примерно содержания: "Мы, нижеподписавшиеся, свидетельствуем, что такого-то числа такой-то луны, в таком-то году после великого потопа на реке Потомаке, встретили на берегу Океана, у Большой скалы, бледнолицых людей, которые утверждают, что они прибыли из далекой заморской страны под названием Норвегия". Или что-то в этом роде. Короче говоря, документ. Что делаем дальше? Договариваемся, что, подписав его, каждый обладатель одного из пятисот оригинальных экземпляров будет хранить его у себя и передаст перед смертью своему сыну. Тот тоже поставит свою подпись под отцовской подписью — Соколиный глаз или Верная рука - и честно припишет: "Хоть бледнолицых не видел, но слышал о них от отца". Так эта декларация будет передаваться из поколения в поколение, список подписей расти, а сведения о приходе норвежцев в Америку распространяться среди коренного населения. Наконец прибывают первые испанцы, а им — вместо торжественной встречи — показывают хорошо сохранившиеся документы на бизоньих шкурах: опоздали, мол, сеньоры.

Но разговор не о спутниках Колумба, а о нас с вами. Скажите, если бы до нас дошли тысячи таких копий-деклараций с длинными списками подписей Соколиных глаз и Длинных пальцев, считали бы мы по-прежнему, что Америка открыта Колумбом?..

Итак, надо точно выяснить всю цепочку поколений, воссоздать ее! Я помчался к своему учителю, раву Элиэзеру Кугелю, и спросил, кто учил его Торе. Он ответил, что в молодости занимался у известного брестского раввина, рава Соловейчика, который переехал в Израиль из Литвы в годы, когда в Европе бушевала Вторая мировая война.

Все дальнейшие исторические изыскания я провел сам. Сначала возник вопрос, у кого учился рав Соловейчик. Затем — у кого учились его учителя. Так медленно, звено за звеном, развернулась вся цепочка передачи еврейской традиции. Описанию этой цепочки и посвящена предлагаемая читателю книга.

Но прежде чем приступить к подробному рассказу о каждом звене нашей цепочки, давайте пробежимся по ней, не вникая во все ее детали. Доберемся ли мы до Синая? И если доберемся, то не попадем ли по пути в некие сказочные области, где скорее царит яркая народная фантазия, нежели то, что мы привыкли называть строгой истиной?

Переехавший в Святую землю рав Соловейчик учился в свое время у своего отца, рава Хаима Соловейчика, пережившего волны Первой мировой войны и революционных смут в России. Рав Хаим прославился как гениальный аналитик. О нем передают, что, пролистав несколько страниц любой сложной книги по исследованию Талмуда, он схватывал ход мысли и метод рассуждения автора и мог предсказать, каково будет продолжение прочитанного на следующих страницах. Рав Хаим Соловейчик учился у Анецива, своего тестя, возглавлявшего крупнейшую в мире Воложинскую ешиву, о которой известно, среди прочего, что ее закрыли по специальному указу царских властей в 1892 году. Анецив — не настоящее имя этого большого ученого, а аббревиатура имени; так часто поступают с именами крупных еврейских ученых, - возьмите, например, имена Рамбама, Раши, Рамбана - все это аббревиатуры.

Наставником Анецива был рав Ицеле Воложинер. Воложинер означает — из городка Воложин; был еще и такой способ получения имени — по географическому принципу. Учился рав Ицеле Воложинер у своего отца, раби Хаима, основателя ешивы в Воложине.

Рав Хаим из Воложина (так его звали - "из Воложина", на иврите ми-Воложин) был самым близким учеником великого учителя раби Элияу из Вильны, виленского Гаона, известного по аббревиатуре Агра. Гаон значит гений. И действительно, он был одним из самых одаренных, талантливых и умнейших людей во всей еврейской истории. В том возрасте, когда все еврейские мальчики начинают ходить в хедер, он уже досконально знал все Пятикнижие, так что делать в хедере ему было нечего. Пришлось учить его дома под наблюдением отца, рава Шломо Залмана. От него, продолжая двигаться "вспять" по цепочке поколений, мы приходим к его прадеду, маститому ученому раби Моше Равкашу. Тот многому научился у своего старшего товарища, раби Шабтая Коэна, сокращенно — Шах. Оба были свидетелями погромов, учиненных казаками Хмельницкого.

Наставником Шаха был автор книги "Магиней Шломо", учившийся у раби Йеошуа Фалька, воспитанника известного краковского раввина раби Моше Исерлеса (сокращенно Рама). Успеваете следить за нашим полетом во времени и пространстве? Мы уже в эпохе европейского Ренессанса.

Кстати, все имена великих людей, здесь приведенные, а также связь между ними зафиксированы в их книгах, много раз переиздававшихся и поныне читаемых всеми, кто учит Тору. Так что никто из них не придумывал себе ни особых генеалогий, ни близости к знаменитостям прошлого.

Рама учился у своего тестя раби Шалома Шехны, последователя первого из крупных мудрецов Польши, раби Яакова Полака, жившего в трагический период изгнания евреев из Испании в 1492 году. От раби Яакова Полака, двигаясь обратно по цепочке поколений, мы добираемся до средневековой Германии, где учились и учили такие мыслители, как рав Маргалиот, Маарай, Маариль, раби Меир из Вены, рав Александр Зуслин, погибший во время погромов 1348 года. Учитель последнего, автор известного труда "Шаарей Дура", учился у Маарама из Ротенбурга, получившего образование в парижской ешиве раби Йехиэля, который в свою очередь прославился как защитник Талмуда на известном судебном процессе в 1242 году. В учебниках истории, по которым мы с вами учились в средней школе, об этом процессе не сказано ни слова. Не будем удивляться — внимание русских историков, специализирующихся на данной эпохе, было отвлечено другим событием — татаро-монгольским нашествием. Оно им казалось более значимым, чем гонения церкви против еврейского Талмуда. А ведь с последними связан целый пласт истории европейской культуры. Эти гонения повлияли на многих мыслителей Возрождения, начиная с Эразма Роттердамского.

Возвращаемся к нашей еврейской цепочке. Если вы еще не устали от обилия незнакомых имен (которые, поверьте, не менее велики, нежели имена их христианских современников), то следуем дальше. Мы уже во Франции, где еврейскими умами властвует плеяда тосафистов: раби И. Шир Лион (учитель раби Йехиэля), Ри-Азакен, рабейну Там (очевидец второго крестового похода), Рашбам, Раши (гениальный комментатор Торы и Талмуда). Затем на некоторое время снова возвращаемся в Германию: именно там получил Раши свое образование — в ешиве раби Яакова бар Якар, ученика рабейну Гершома, которого звали Маор Агола, Светочем изгнания, того самого рабейну Гершома, что издал постановление, запрещающее каждому еврею иметь больше одной жены. Им принято еще несколько очень важных законов, но широким массам он известен почему-то именно как авторитет, запретивший многоженство...

Рабейну Гершом, уроженец Нарбонны, учился у последнего из Вавилонских учителей, которых звали гаонами. Его учителем был рав Ай, умерший в 1038 году. Движемся вспять, против течения истории, — прибываем в Вавилонию.

Эпоха гаонов, руководителей вавилонских ешив, длилась около пяти столетий. Нам, их потомкам, известны все их имена, но не буду утомлять вас перечислением; о них разговор впереди. Скажу только, что и здесь можно проследить непрерывную цепочку "учитель-ученик", которая поведет нас от гаонов - через три поколения сабураев — к последнему составителю и редактору Талмуда, раву Аши, закончившему свой гигантский труд в 430 году. Сабураями как раз и называли мудрецов, которые трудились над его окончательной редакцией.

Имена, которые сейчас надо привести, встречаются на страницах Талмуда, поэтому ни для кого не составит трудности проследить связь между учителями и учениками: рав Аши - рав Папа - Абае - Раба - рав Йеуда. Последний учился у величайшего мудреца по имени Рав. (Собственно говоря, это не имя, а почетное обращение, сродни нашему раввину; некоторые люди достигали такого величия, что их начинали называть просто Учитель.)

Рав прибыл в Вавилонию в 219 году из Эрец Исраэль. Там он учился в ешиве раби Йеуды Анаси, которого звали просто Раби и на котором завершалась эпоха танаев, мудрецов Мишны. (Мишной называется первый свод законов Устной Торы, о ней мы поговорим ниже.) От раби Йеуды Анаси цепочка поколений ведет нас к раби Меиру, ученику легендарного раби Акивы, современника восстания Бар-Кохвы. Раби Акива получил свои знания от раби Йеошуа и раби Элиэзера, учеников рабана Йоханана бен Закай, предсказавшего во время осады Иерусалима (68 год) римскому генералу Веспасиану, что вскоре тот станет императором. Имя рабана Йоханана вам наверняка известно по трилогии Лиона Фейхтвангера.

Учителем Бен-Закая был великий Илель. Он и его товарищ Шамай (кстати, современники Юлия Цезаря) известны как руководители еврейского народа в эпоху, получившую оригинальное название — "период пар" (тогда во главе еврейских ученых каждого поколения стояли два самых выдающихся по знаниям и праведности мудреца). Начался тот период с Йоси бен Йоэзер и Йоси бен Йоханан еще во время макавейских войн.

И тот и другой учились у Антигона из Сохо, который в свою очередь был учеником у Шимона-Праведника (Шимон Ацадик), который, как сообщает Талмуд, беседовал с Александром Македонским. Шимон-Праведник считается последним из членов "Великого собрания", созданного пророком Эзрой по возвращении из Вавилонского плена (так называется насильственное изгнание, в которое ушли евреи после разрушения Первого храма). Об учителе Эзры, Барухе бен Нерия, нам известно, что он прибыл в Вавилон вместе со всеми иудейскими изгнанниками в 422 году до ныне принятой эры (вы заметили, что мы уже не в "нашей" эре?). Барух бен Нерия был преемником пророка Йирмеяу.

Уходящая в глубь веков цепочка поколений ведет нас уже по страницам Танаха. Цфания, Нахум, Йоэль, Йешая, Амос и другие были не только ведущими мудрецами своих поколений, но и составили пророческие книги, вошедшие в Танах.

По этой цепочке пророков приходим к Илье-пророку (Элияу Анави), а от него дальше - к царю Давиду, о котором известно, что он одинаково владел и мечом воина, и лирой поэта, и пером мыслителя-мудреца. Царь Давид учился у пророка Шмуэля, преемника Эли Акоэна.

Снова сменилась эпоха. Теперь мы - в эпохе Судей. Чтобы не сбиться на простое перечисление имен, которые можно найти в библейской книге Судей, упомяну только, что эпоха началась с Отниэля бен Кназ, ученика Йеошуа бин Нун, преемника Моше (Моисея), того самого Моше, который шестого числа месяца сивана 1312 года до ныне принятой эры вывел еврейский народ из стана к подножью горы Синай. Не только он, но и шестьсот тысяч мужчин — а с ними женщины и дети — услышали сквозь громы и молнии голос, произнесший перед всем еврейским народом: "Я Г-сподь, твой Б-г, который вывел тебя из Египта, из дома рабства".

Так мы, евреи, получили Тору. Мы - это мои учителя, наше поколение, я и вы. И все, кто еще будут учиться у нас с вами...

* * *

А теперь, что нам дает знание всей этой цепочки? Мы к ней еще вернемся и рассмотрим каждое ее звено подробно. Но только после того как оценим ее значение в целом.

Как правило, большинство моих собеседников и читателей имеет законченное высшее образование. Т. е. так или иначе люди знакомы с такими понятиями, как научный анализ, система доказательств и выводов и пр. Наука тоже получена нашим поколением по неким каналам от тех, кто ею занимается впрямую. Физику и химию мы учили на лекциях и по книгам. Имя первого преподавателя физики, учившего вас на первом курсе азам этой славной, но сложной науки, возможно, вами не забыто. Но у кого он учился сам? То же самое с учебниками. Имя автора вашего любимого учебника по физике, от которого вы не могли оторваться в течение всего семестра, вам и сейчас снится по ночам. Но из каких книг почерпнул свои знания ваш уважаемый и авторитетный автор?

Это просто риторические вопросы. Ответов вы не дадите, да они вам и не нужны. А вот каким образом Тора дошла до нашего поколения через тридцать три столетия, мы знаем точно. И эта передача — не просто уникальное явление в мировой культуре. Значение нашей непрерывной цепочки куда больше и содержательней.

Согласен, о Синайском откровении мы знаем только по преданию, живущему в нашем народе. Но мы знаем, кто, когда, кому и каким образом передавал его на протяжении тысяч лет. В таких условиях, когда каждое звено в цепочке хорошо известно, вставить в ход истории события, которые не произошли, очень трудно, почти невозможно.

Понятно, что место для скептицизма всегда остается.

Но согласитесь, точная традиция — не легенда, от нее просто так не отмахнешься. В истории не бывает строгих математических доказательств. В практической жизни, а уж тем более в истории, люди привыкли обходиться куда меньшим уровнем достоверности. По крайней мере, с точки зрения здравого смысла, традиция, идущая по непрерывной цепочке поколений, имеет все права претендовать на достоверность. Именно непрерывная традиция, ибо достаточно пропуска двух поколений — деды и отцы, — чтобы внукам уже пришлось докапываться до всего или по устным сказаниям, или по книжкам.

Знакомство с непрерывной цепочкой передачи Торы делает для нас Синайское откровение куда более реальным событием, чем мы думали до сих пор. Разговор идет о серьезном знакомстве, а не просто о перечислении имен. Ведь нам известны не только имена, но и многие биографические подробности, черты характера, взгляды и взаимоотношения тех людей, которые донесли Тору до нас. Когда эстафета поколений предстает перед нашими глазами, слова о том, что МЫ получили Тору на Синае, уже не кажутся парадоксальными. Нужно только познакомиться с материалом. Собственно говоря, этому и посвящена весомая часть нашей книги.

Но сначала необходимо разобраться с терминологией, иначе в процессе рассказа мы неизбежно запутаемся в понятиях. Прежде попробуем дать определение понятию, закодированному термином Тора. Что понимается под этим словом? Только ли то, что написано в книге, которую называют Пятикнижием Моисея, или что-то еще? Говорим же мы об Устной Торе (хотя книги под таким названием вроде нет). Так или иначе хотелось бы получить какое-то определение понятия Тора.

Этимологически само слово происходит от еврейского ораа, учение (родственное известному нам по первым урокам иврита слову "учитель", морэ), и имеет два значения. В первом, самом узком смысле понятие Тора означает "текст Пятикнижия Моисея", на иврите — Хумаш (мы так и говорим: "посмотри в Торе", т. е. в Хумаше). В более широком смысле оно означает всю еврейскую традицию, все содержание иудаизма (включая самые последние постановления еврейских законоучителей).

О Пятикнижии Моисея слышали практически все. (В дальнейшем мы будем называть великого еврейского пророка Моисея еврейским именем Моше.) Пятикнижие — общее название первых пяти книг Библии. В самом Хумаше написано, что весь его текст, слово за словом, был продиктован Б-гом пророку Моше в Синайской пустыне более тридцати трех столетий назад.

Содержание Хумаша широко известно. Сюжетная линия (если выделить повествовательную часть) проходит от Сотворения мира, через зарождение еврейского народа и его Исход из Египта к Синайскому откровению. В остальном Хумаш представляет собой изложение заповедей, полученных на Синае, и описание событий, происшедших во время сорокалетнего пребывания народа Израиля в Синайской пустыне.

В лексиконе иудаизма есть еще одно слово, близкое понятию Тора, — это Танах. В еврейском языке на письме обходятся без гласных, поэтому слово, о котором мы говорим, представляет собой аббревиатуру Т-Н-Х. Первая буква Т - это Тора (Хумаш, Пятикнижие). Вторая буква Н — это Нввиим, Пророки, куда входят книги библейских пророков, таких как Йеошуа, Шмуэль, Йешая, Йирмеяу, Йехезкель и других, составленные в эпоху между 1272 и 332 годами до н. э. Третья часть Танаха — на письме буква XКтувим, Писания, — включает Псалмы Давида (Теилим), книги его сына, царя Соломона (Шломо): "Песнь Песней" (Шир аширим), "Экклезиаст" (Коэлет), "Притчи" (Мишлей) и др. Составлены они в период между 900 и 332 г. до н. э.

Чуть выше промелькнуло слово Библия. Чем отличаются эти два понятия - Библия и Танах? Библия - термин христианский. Так называется сборник, в который входят все книги нашего Танаха, названные христианами "Ветхим заветом", и нечто дополнительное, написанное самими христианами, под названием "Новый завет". (Почему именно "ветхий"? Да потому, что завет, заключенный евреями с Б-гом, якобы, отошел в прошлое, устарел и отменен. А теперь, дескать, Всевышний установил новый завет — с христианами, с "Новым Израилем".) В таком виде весь сборник, о котором мы говорим, не имеет никакого отношения к иудаизму, т. к. в его основу положены наиважнейшие тексты христианства, то, что называется "евангелиями" и "писаниями апостолов"; именно в них заключена "благая весть" человечеству о новой религии, пришедшей на смену устаревшему иудаизму, а старые, еврейские тексты приведены как пророческие доказательства истинности этих основных "благовестей".

Вернемся к нашей теме. До сих пор мы говорили о Торе в узком смысле этого слова — как о тексте Пятикнижия, Хумаша. Теперь перейдем к широкому значению: под этим словом подразумевается вся традиция иудаизма, совокупность его законов, обычаев, мировоззрений. Источник самой традиции — Устная Тора.

Многие люди, даже не новички в иудаизме, обычно полагают, будто Устная Тора - это всего лишь развернутый комментарий на Тору Письменную, на Хумаш. Но давайте посмотрим, как подходили к этому вопросу древние еврейские мудрецы. Что для них было "первично", а что являлось комментарием? А может быть, обе Торы — и Устная, и Письменная - одинаково важны и равноценны? На страницах Талмуда один из мудрецов, Реш Лакиш, утверждает, что параллельно Письменной Торе на Синае еврейскому народу было дано ее устное толкование, что представляет собой полное содержание известного нам Талмуда. Такие сведения Реш Лакиш получил от своих учителей.

Но, во-первых, чуть выше, перечисляя мудрецов по "цепочке поколений", мы обмолвились, что Талмуд был составлен и отредактирован целым поколением людей (последний редактор рав Аши). А во-вторых, и это важней: разве настоящее толкование - не результат деятельности людей, которые в лучшем случае пытаются понять и объяснить сказанное в тексте? И еще: зачем вообще нужно привязывать к Торе ее толкование? Чем плохо, если каждый будет понимать Тору по-своему?

Последнее предложение, несмотря на весь его демократизм, отбросим сразу. С этим можно было бы согласиться, если бы речь шла о художественном творчестве, об интерпретации текстов, возникших в результате культурной деятельности людей, — литературы, например, или других видов искусства. В том и состоит коренное отличие искусства от всего прочего, что каждый воспринимает строку поэзии по-своему, неповторимо и оригинально, а, например, строку из газеты — точно так же, как все остальные.

Стихи вызывают у разных людей самые различные мысли и ассоциации. Сам автор поэтического произведения вряд ли будет настаивать на каком-то одном, "каноническом" толковании своего творения. Создав произведение, он уже не может контролировать его дальнейшую судьбу и отвечать за то, как оно воспринимается людьми. Однако, когда перед нами не художественная литература, а инструкция, руководство к конкретным действиям, вряд ли нас заинтересует, какие мысли навевает ее текст. Инструкция не интерпретируется, а выполняется. Поэтому она должна быть как можно более однозначной, и мы, вчитываясь в ее текст, пытаемся понять, что имел в виду тот, кто ее составил, а не что на это тему можно сочинить ассоциативного. Тем более, если разговор идет о законах: суд не волнует, какие мысли навевает формулировка закона на адвоката или прокурора. Судьи заняты выяснением намерений законодателя. Именно такие намерения, как правило, являются предметом спора между обвинением и защитой...

Большая часть текста Торы — это законы, которыми мы должны руководствоваться в жизни. Поэтому мысли и личные эмоции, возникающие в любом из нас при знакомстве с ее текстом, не так важны. Они могут быть интересны сами по себе, — если кто-то, допустим, начнет рассматривать текст Торы как памятник древней литературы. Но нас куда больше волнует другое: что имел в виду Автор Торы в каждом отдельном Своем указании?

Впрочем, нам возражают, что подобный подход не меняет дела no-существу, ведь, встав перед вопросом, что Автор имел в виду, каждый из нас снова предложит свою точку зрения!

Должен с вами согласиться, такое вполне возможно. В приведенном примере с судом адвокат и прокурор не сходятся именно в понимании намерений законодателя (если система не прецедентная); а раз так, то снова получается, что не совсем ясно, на основе чего судья разрешает их спор. Поэтому попробуем воспользоваться другим примером.

Владелец магазина покупает на заводе оптовую партию свитеров тонкой вязки, и на каждом из них приведена инструкция "стирать нельзя". Однако производители объяснят, что стирать в воде с температурой не выше тридцати градусов можно, а смысл запрета заключается в том, что не следует стирать свитер в горячей воде. Самого разрешения, заметьте, в инструкции нет, но существует устная интерпретация того, кто эту инструкцию написал. Споры и гадания неуместны — сам автор инструкции конкретизировал, что он имел в виду. Кому верить, как не ему! (Другой вопрос, почему автор так и не написал ясно и понятно — "не стирать в горячей воде". Ну, наверное, потому — пытаемся мы его оправдать, — что для него стирание в прохладной воде называется не стиркой, а всего лишь полосканием.)

Теперь мы можем окончательно сформулировать наш вопрос: раскрыл ли Автор Торы Свои намерения, сопроводил ли Он ее устной интерпретацией? Если да, то остается только ознакомиться с ней, в противном случае дело плохо: всегда найдется оппонент, который вполне логично и обоснованно оспорит все ваши объяснения и трактовки. И будет прав!

Именно в этом состоит наше утверждение, основополагающее для иудаизма: существует Устная Тора.

Рамбам пишет[1], что каждая заповедь (мицва) была объяснена пророку Моше во всех деталях. Моше слышал голос Всевышнего, Который сначала сообщал заповедь, а потом толковал ее и конкретизировал. Затем в шатер к Моше входил его брат Аарон, первосвященник, и Моше пересказывал ему только что полученную заповедь. После чего Аарон садился справа от Моше, а в шатер входили сыновья Аарона — Элазар и Итамар. Моше повторял им урок, который до этого дал их отцу, и они садились — один слева от Моше, другой справа от Аарона. Затем входили семьдесят старейшин, и Моше обучал их. За ними приходил весь народ, и Моше снова повторял все сначала, причем говорил так, чтобы все слышали. Наконец Моше выходил, и Аарон повторял присутствующим все тот же урок, который он уже четыре раза слышал от Моше, — затем вставал и уходил. После чего его сыновья, теперь уже тоже прослушавшие урок четыре раза, повторяли его вслух всем присутствующим и удалялись. То же самое делали семьдесят старейшин. Таким образом весь народ прослушивал толкование заповеди четыре раза — от Моше, Аарона, его сыновей и семидесяти старейшин.

Мицву записывали, а ее толкование учили устно. Каким образом? Например, заповедь сукки (шалаша, который возводится по определенным правилам в Сукот) дана была так (Ваикра 23:42): "Сказал Всевышний: в шалашах сидите семь дней", — а затем разъяснил, что жить (есть и спать) в шалашах обязаны только мужчины; что покрывать сукку следует только тем, что выросло на земле; что минимальные размеры сукки - 70x70 см, а высота — не ниже 100 см; что, находясь в пути, человек свободен от исполнения этой заповеди, и т. д. и т. п.

И точно так же Моше была дана каждая из всех 613 заповедей: заповедь — письменно, толкование — устно. Когда же на сороковой год пребывания в пустыне пришел срок смерти Моше, он записал 13 свитков Торы от первой буквы бет (в слове Берешит) до последней буквы ламед (в слове Исраэль) и передал по одному свитку каждому из двенадцати колен, а тринадцатый отдал левитам; как сказано (Дварим 31:26): "Возьмите эту книгу Закона и положите ее у ковчега Г-спода..."

Подведем первый итог. Тора была передана Моше устно. Устно она изучалась всем народом в течение сорока лет блуждания в пустыне. И только затем Всевышний продиктовал Моше Письменную Тору, представлявшую собой в сжатой форме все, чему евреи учились раньше. Таким образом, Устная Тора, на самом деле, не комментирует Письменную, - она является ее источником, первоосновой. Она первична, а текст Письменной Торы вторичен!

Рав Шимшон Рефаэль Гирш в своем комментарии к Торе (Шмот 21:2) пишет: "Отношение Устной Торы к Письменной подобно отношению прочитанной научной лекции к краткому ее конспекту. Студенты, прослушавшие лекцию, смогут в любой момент восстановить ее содержание на основе своих кратких записей. Зачастую им достаточно нескольких слов, восклицательного знака, точки или подчеркнутого слова, чтобы оживить в памяти целый ряд идей и замечаний, которые были изложены стоящим на кафедре преподавателем. Тем же, кто не слышал самой лекции, конспект покажется чем-то вроде китайского письма". Т. е., добавим от себя: любая попытка изучить предмет по чужим конспектам, без живого присутствия на уроке, неизбежно приведет к ошибкам. Итак, если Устная Тора — лекция, то Письменная Тора — конспект лекции.

Тут обычно задают вопрос: но зачем избран такой сложный путь? Почему за сорок лет пребывания в пустыне не нашлось времени записать все, чему обучались устно?

Отличный вопрос, еврейские мудрецы задавали его не раз. Вот как ответил на него раби Иосеф Альбо в своей книге "Сефер аикарим" (3:23): "Во все времена изменяются условия и образ жизни людей. Причем эти изменения настолько велики и многочисленны, что их не вместить ни в одну книгу. Поэтому Б-г устно сообщил Моше на горе Синай (для передачи мудрецам) общие правила, руководствуясь которыми те смогут находить правильные решения постоянно возникающих вопросов. Но исходить они будут из того, о чем в Торе сказано кратко и намеком".

Действительно, тот факт, что Устная Тора была передана в виде самых общих правил, позволял мудрецам впоследствии выводить из них частные решения всех вопросов и всех проблем, которые ставило время. Истории не известен ни один случай, когда бы еврейским законоучителям и авторитетам пришлось вьщумывать новые законы, исходя из собственных соображений и просто здравого смысла, но не опираясь на законы Торы. Это очень важное положение иудаизма: в общих принципах Устной Торы всегда содержатся ответы на любые вопросы современности.

Еще одну причину того, что Устная Тора не была записана, приводит Мидраш (Шмот Раба 47:1): "После того как Б-г научил Моше всей Торе, Он сказал ему: (А теперь) обучи Торе Израиль. Сказал Ему Моше: Владыка мира, я запишу ее для них. Сказал Всевышний: Не хочу ее давать им в письменном виде, ибо знаю, что в будущем народы мира приобретут власть над евреями и, присвоив себе Тору, станут их презирать; поэтому только Танах даю на письме, что касается Мишны, Талмуда и Агады, то их даю в устном виде; когда народы мира поработят евреев, те останутся духовно им неподвластными. Об этом же сказал (Всевышний) пророку (Ошеа 8:12): Если бы Я написал для них большую часть Моей Торы, то уподобились бы они другим (народам). По этой причине дам им Танах в письменном виде, а Мишну, Талмуд и Агаду — в устном".

И наконец самая, пожалуй, важная причина: из текста Пятикнижия видно, что его законы были предназначены не для одного поколения, не для одного, пусть даже очень важного, периода еврейской истории, но для евреев всех времен. Наш народ получил на Синае единственную Тору. Другой — более "актуальной", "модерной", "прогрессивной" и т. д. - не будет. Отсюда следует очень важный вывод: сохранение информации в ее первоначальном виде становится определяющим, самым существенным фактором. Ведь если в дальнейшем законы могут быть забыты или искажены, то какой в них толк?

Рассуждаем дальше. Поскольку мы выяснили, как важно оградить закон Б-га от разного рода искажений, напластований и разночтений, то теперь становится понятной необходимость того, что в технике называется контролем передающей системы. В нашем случае это наличие двух механизмов — письменной передачи и устной. У каждого из двух способов передачи и сохранения информации есть свои достоинства и недостатки. Переданная в письменном виде информация защищена от забвения ("написано пером - не вырубишь топором"). Но есть и недостаток: слова текста сохраняются только в том случае, если не меняется со временем их семантика, их общепринятый смысл. Опыт показывает, что почти в каждом живом человеческом языке одно и то же слово в разные эпохи подчас означает совсем разные понятия. Устный способ передачи позволяет преодолеть это препятствие. Так, например, если в праздник Сукот Закон велит нам взять в руки плод, который называется "этрог", то существует опасность, что со временем — а еврейская история длится тысячелетиями! — люди утратят ясное представление, о каком плоде конкретно идет речь. Однако достаточно "ввести" этот плод в систему образования и каждому подрастающему поколению показывать этот плод, что называется, "живьем", то, как бы он ни назывался в разную эпоху и в разных местах, проблемы не возникнет.

Еще один пример: заповедь тфилин. Тора велит накладывать на лоб тотафот. Из словарей мы узнаем, что в разные века это слово означало: кокарда, головное украшение, челка волос и т. п. И только показав людям коробочки тфилин и разъяснив их устройство, можно быть уверенным, что и через тридцать столетий люди будут понимать и четко знать, о чем идет речь.

Но, с другой стороны, при передаче из поколения в поколение устной информации люди могут что-то забыть или исказить. Поэтому Всевышний дал нам Тору в виде объединения устной и письменной структур — так что каждая из них покрывает недостатки другой. Устная Тора сохраняет истинное значение слов. А в Письменной закодирована вся Устная Тора, — чтобы, зная "ключ" расшифровки, всегда можно было восстановить забытое.

Вспомним удачное сравнение рава Гирша: "Отношение Устной Торы к Письменной подобно отношению научной лекции к ее краткому конспекту". После того как полуторачасовая лекция законспектирована на нескольких страницах тетради, студент, забыв что-либо, может восстановить упущенное по конспекту. Несколько слов, даже восклицательный знак, точка или подчеркнутое слово (у каждого своя система сокращений) помогут ему оживить в памяти целый ряд идей и положений, высказанных преподавателем. Так же обстоит дело и с Торой. Сорокалетняя устная "лекция", прочитанная еврейскому народу в Синайской пустыне, закодирована в лаконичном тексте Пятикнижия, а своего рода условные знаки, которые встречаются в нем, указывают на то, что в данном, конкретном месте содержится некий намек на дополнительную информацию. Это может быть неправильный порядок слов в предложении, странная орфография слова, недостающие буквы, неслучайные внутренние противоречия, бросающиеся в глаза даже при поверхностном чтении, и пр.

Думаю, что сказанного вполне достаточно. Первый, приблизительный порядок в понятиях нами уже наведен. Мы выяснили, что основой иудаизма является именно Устная Тора, переданная еврейскому народу на Синае. Устное учение должно передаваться от поколения к поколению без перерыва. Нам нужно восстановить всю цепочку поколений, по которой дошла до нас Тора, и проверить, действительно ли она непрерывна. Но разрешима ли такая задача? Ответ на этот вопрос мы постараемся найти в материале, который будет приведен ниже.

Если высказанные до сих пор утверждения кажутся вам недостаточно аргументированными, вам стоит ознакомиться с дополнительными доказательствами, приведенными в виде приложения к этой главе. Но если сказанного вполне достаточно или текст приложения покажется вам слишком детализированным, можете смело перевернуть ряд страниц и сразу перейти ко второй главе.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПЕРВОЙ ГЛАВЕ

Итак, сопровожден ли текст Торы устной инструкцией? Прежде всего приглядимся к самому тексту. Может быть, в нем самом есть указания на устные инструкции. Возьмем такой отрывок (Ваикра 12:5):

ואם נקבה תלד וטמאה שבעים כנדתה וששים יום וששת ימים תשב על דמי טהרה

Первый сюрприз: оказывается, оригинальный текст Торы не огласован! Известные нам графические символы, обозначающие гласные звуки, так называемые "огласовки", были введены сравнительно недавно, примерно тринадцать столетий назад. До того текст Торы передавался из поколения в поколение неогласованным. Да и сегодня огласовки проставлены только в печатных изданиях, но не в свитках, читаемых в синагогах. Как же могли люди на протяжении двадцати веков читать текст без огласовок, будучи уверенными, что они его понимают правильно?

Попытаемся прочитать взятый отрывок, сразу переводя его на русский язык: "Но если родит девочку, то будет она (мать) нечиста (в духовном смысле)... " - Сколько времени? — Шивим, семьдесят (дней). А может, швуайим, две недели? Согласитесь, разница существенная, а как правильно прочитать — непонятно. Ведь графически оба слова, столь различные по произношению и смыслу, ничем не отличаются друг от друга.

Еще один отрывок (Шмот 23:19):

לא תבשל גדי בחלב אמו

Прочитаем последнюю фразу: "Не готовь (не вари) козленка в х-л-в матери его". Слово х-л-в можно прочитать, как халав, молоко, а можно и как хэлэв, внутренний жир, что кажется логичнее. Откуда же переводчикам стало известно, что здесь говорится о молоке?

Мы вынуждены сделать первый вывод: если текст не был сопровожден устной традицией, указывающей, как огласовать те или иные слова, каждый волен читать этот текст по-своему: у одного получилось бы, что нельзя жарить козленка на животном жире, а другой уверял бы, что запрещено варить его в молоке. Если Автор хотел, чтобы мы все могли одинаково прочитать текст (хотя бы прочитать, не говоря уже о понимании), Он должен был сопроводить его устными правилами чтения.

Возьмем еще один отрывок (Берешит 17:10-12):

זאת בריתי אשר תשמרו ביני וביניכם המל לכם כל זכר. ונמלתם את בשר ערלתכם והיה לאות ברית ביני וביניכם

Переведем его: "Вот Мой завет, который вы должны соблюдать между Мной и вами, и твоим потомством после тебя: да будет обрезан у вас всякий мужчина. Обрезайте вашу крайнюю плоть. И да будет это знаком союза между Мной и вами".

Теперь попытаемся понять прочитанное. Древнейшая заповедь брит-мила обязывает мужчин обрезать орла, крайнюю плоть. Что это значит? Откуда мы знаем, что разговор идет о крайней плоти? Если обратиться к тексту Танаха, можно увидеть, что это слово употребляется в самых разных, подчас неожиданных, значениях. Например (Ваикра 19:23):

וכי תבאו אל הארץ ונטעתם כל עץ מאכל וערלתם ערלתו אל פריו

"И когда войдете в страну и посадите какое-либо плодоносное дерево, то считайте его плоды орла".

Еще один пример (Дварим 10:16-17):

ומלתם את ערלת לבבכם וערפכם לא תקשו עוד

"Обрежьте тупость вашего сердца и своей выи больше не ожесточайте".

Из книги Шмот (6:12):

וידבר משה לפני ה' לאמר הן בני ישראל לא שמעו אלי ואיך ישמעני פרעה ואני ערל שפתים

"И говорил Моше перед Г-сподом, сказав: Вот, сыны Израиля не слушают меня, как же послушает меня Паро? Да и тяжел я устами (косноязычен)".

В нескольких местах мы обнаруживаем словосочетания, куда входит слово ערל, орла — орла плодовых деревьев, орла сердца, орла губ. А теперь давайте подумаем: если понимать под орлой то, что надо обрезать (так по крайней мере говорит нам словарь), то о каком органе идет речь, что, собственно, надо обрезать? Ветку молодого дерева? Кусок губы? Или надо произвести операцию, страшно подумать, на открытом сердце? Наши предки, тысячелетиями соблюдавшие законы Торы, точно знали, о чем идет речь. Откуда?

И еще один отрывок (Дварим 12:21):

"Если далеко будет от тебя то место, которое изберет Г-сподь, твой Б-г, для водворения там Своего имени, то зарежь из своего крупного и мелкого скота, который дал тебе Г-сподь, как Я повелел тебе, и ешь в своих вратах по всему желанию твоей души".

Обратите внимание — "как Я повелел тебе". Где в Письменной Торе указано, каким образом забивается скот? Но вот же ясно написано: "Зарежь... как Я повелел тебе".

На одном из уроков Торы учитель объявил приз тому, кто найдет в ее тексте хоть какие-то упоминания о способе забоя скота. Как вы догадываетесь, приз до сих пор ждет своего обладателя. Что остается предположить? Правильно. Скорее всего, это указание было устным, а не письменным.

Строго говоря, все приведенные примеры ведут нас к неизбежному выводу: одно из двух — либо Автор Письменной Торы сам не знает, чего хочет от читателей, требуя исполнять заповеди, записанные таким образом, что выполнить их невозможно; либо следует допустить, что существуют инструкции, разъясняющие, как надо читать и понимать текст.

Устная Тора и является такой инструкцией.

Выше мы говорили о том, что законы, полученные на Синае, хоть и должны были передаваться в устной форме, тем не менее зашифрованы в тексте Письменной. Приведем несколько примеров того, каким образом это сделано.

Первый пример мы цитируем в сокращении по книге Арье Каплана "Воды Эдена", посвященной законам о микве. Миквой называется специальный бассейн для омовения того, что находится в состоянии ритуальной нечистоты — тмеим, ритуально нечистые (разговор идет как о людях, так и о предметах). В результате омовения то, что погружается, переходит в новый разряд — того, что ритуально чисто. Устная традиция донесла до нас условия, которые необходимы соблюсти, чтобы миква очищала тмеим:

1) Миква содержит воду (минимум 40 сеа, т. е. 750 литров воды). Пользоваться другими жидкостями нельзя.

2) Миква строится в земле либо в здании, имеющем фундамент. Сосуд, не прикрепленный к земле, не "заделанный" в нее, т. е. тот, который можно перемещать с места на место, для миквы запрещен (например — ванна, корыто, бочка).

3) Вода в микве не должна быть проточной (исключение — водоем, питаемый естественными подземными источниками).

4) Вода в микве должна быть не начерпанной, т. е. она не наливается в нее при помощи непосредственного действия человека.

Таковы основные условия. Обратимся ко второму из них. Прочтем тот стих в Торе, в котором говорится о микве. В книге Ваикра идет речь о законах ритуальной чистоты - тума и тоора. Среди прочего там сказано (11:36):

אך מעין ובור מקוה מים יהיה טהור

"Только источник и яма — вместилище воды — будет чисто" (даже если придут в соприкосновение с нечистым). Уже с первого взгляда ясно, что говорится о "вместилище воды", которое будет чисто. Этим Тора отрицает возможность использования другой жидкости для миквы.

Но почему стих начинается со слова ах, только? Один из ключей дешифровки утверждает, что слово ах (только) ограничивает тот ряд предметов, которые идут за ним в формулировке закона. Налицо ограничение сказанного. В простой обыденной речи подобная конструкция несет такую же смысловую нагрузку: если человек говорит, что видел на остановке только Якова, то его надо понимать, что на этой остановке он никого другого не видел, предполагая, что речь идет о тех людях, которых он ожидал или хотел там увидеть.

Итак, слово "только" - ограничительное. Но что оно ограничивает в нашем случае? Разбирая два предыдущих стиха, мы прочтем следующее: "И всякое питье, которое пьют, во всяком сосуде будет нечисто" (если до него дотронулся источник ритуальной нечистоты). "Питье, которое пьют" — термин, безусловно, широкий, он включает в себя вместе со многим другим и воду. Поэтому Тора утверждает, что, если вода находится в сосуде, она может стать "нечистой". Затем Тора говорит: "Только источник и яма — вместилище воды — (может) быть чистым". Становится понятным и смысл ограничения: о воде, находящейся в сосуде, не сказано, что она может быть чистой, следовательно, миква не может быть устроена в сосуде, -например, в ванне и т. п., т. е. она должна быть вырыта в земле или быть как бы встроенной в здание, имеющее фундамент. Так прояснилось второе правило.

Можно задать еще несколько вопросов относительно того же стиха, в котором говорится о микве. Смотрите, основная информация в стихе заключена в словах "вместилище воды будет чисто". Этим вроде сообщено все то главное, что нам следует знать. Тогда зачем Тора сбивается на частности, говоря о яме и источнике? Ведь и яма, и источник входят в одно общее понятие — "вместилище воды". Остается предположить, что источник и яма приведены как иллюстрация. С другой стороны, в Торе нет ни одного лишнего слова, каждое несет информацию, чего не бывает с иллюстрациями, ибо они — не больше, чем закрепление материала, педагогический прием. В одном предложении две части, два объекта изучения - частное и общее. Какое принципиально новое положение мы можем извлечь из каждого из них, что невозможно извлечь из второго?

Тора начинает с источника ("только источник и яма"), т. е. с воды, выходящей на поверхность земли естественным путем. Это слово сообщает, что вода в микве должна быть природной, естественной, пришедшей туда свободным путем, не начерпанной. Второе слово — "яма", бор — означает отверстие в земле, причем неважно, есть в нем вода или нет, подобно тому, как сказано в книге Берешит (37:24): "А яма была пуста, не было в ней воды".

Более того, яма, используемая для миквы, сама отнюдь не должна быть естественного происхождения. Ямой, строго говоря, называют любое углубление в земле. Любое выкопанное человеком отверстие тоже является ямой; см., например, в Шмот (21:33): "Если выкопает человек яму..." Из слова "яма" мы выводим, что вместилище воды для миквы может быть делом рук человека, а из слова "источник" — что вода должна попасть в него естественным путем. Таким образом, из сочетания слов "яма" и "источник" следует 4-е правило: вода в микве не должна быть ни "начерпанной", ни доставленной в микву путем другого прямого вмешательства человека, — она может попасть в микву только естественным путем. Что касается самого вместилища миквы, то оно может быть сделано и искусственно, но с непременным условием — миква не может быть сосудом (2-е правило).

Теперь можно задать другой вопрос: если все понятно из слов "яма" и "источник воды", для чего сказано "вместилище воды"? Значение термина миква на языке Торы — это вода, которая стоит без движения; сравни с написанным в Берешит (1:10):

ומקוה המים קרא ימים

"А собрание (вместилище) вод назвал морями".

Моря стоят на одном месте, они полны непроточной водой, хотя в них наблюдаются приливы, отливы, мощные течения; но все это скорее жизнь моря, а не движение. Поэтому в нашем стихе слово миква тоже означает вместилище вод, стоящих на месте. Отсюда мы выводим 3-е правило: вода в микве не может быть проточной. В итоге получается, что в каждом слове нашего стиха закодирована своя алаха, свой закон:

Только указанные (источник и яма), но не сосуд

Только

Вода должна быть естественной, как источник

источник

Само вместилище (водоем) может быть искусственным

яма

Вода не может быть проточной

вместилище

Только вода, а не другая жидкость

воды

будет чистым.

Так Письменная Тора проливает свет на скрытую мудрость Устной Торы, и мы убеждаемся в том, что законы Торы не придуманы последующими поколениями, а закодированы в тексте.

Не менее интересным с этой точки зрения будет и другой пример (Шмот 21:22-25): "И когда дерутся люди, то если ударят беременную женщину и у нее случится выкидыш, но опасности (для ее жизни) не будет, то тот (кто ее ударил) наказывается (выкупом), какой наложит на него муж той женщины, и он платит через судей. Если же будет опасность, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог, рану за рану, ушиб за ушиб".

Знакомый текст, не правда ли? Знаменитые библейские "глаз за глаз". Сколько раз, подчеркивая якобы гуманность других религий и верований, нас упрекали в излишней жестокости, мстительности, неумении прощать. И как на этом фоне симпатично смотрится чужое "подставь вторую щеку". Сколько в этой "второй щеке" истинного человеколюбия и смирения!

У миллионов людей в течение сотен поколений не вызывает сомнения, что, произнося "глаз за глаз, зуб за зуб", Тора имеет в виду буквально: тому, кто выбил глаз своему ближнему, следует тоже выбить глаз. И такому прочтению немало способствовало именно христианство.

Автор одного из "евангелий", некто Матфей, вкладывает в уста главного персонажа, Ешу (Иисуса), следующую фразу: "Вы слышали, что сказано око за око и зуб за зуб. А я говорю вам — не противься злому". Основатель новой религии, не мудрствуя лукаво, слышит в словах Торы призыв к мести: тебе выбили зуб — так и ты выбей зуб насильнику! (Или он плохо учился, или просто передергивает, потому что сия интерпретация ему выгодна.) И такое понимание стиха Торы внедрялось в умы европейцев две тысячи лет. В результате ни у одного серьезного европейского мыслителя ни разу не возникло сомнения: как понимать стих — буквально? Или за ним что-то скрыто? Конечно, буквально! Только в лоб!

Но Талмуд отказывает стиху в буквальном прочтении и утверждает, что стих говорит о денежной компенсации. Осталось ответить на вопрос, — как Талмуд исхитрился произвести пластическую операцию стиха и вложить в него совершенно иной, "гуманный подтекст"?

Обратимся к самому стиху. Воспользуемся синтетическим методом анализа, т. е. свяжем разбор данного стиха с соответствующим контекстом. Читаем еще раз отрывок, в котором фигурирует интересующий нас стих:

"Когда дерутся люди, — если ударят беременную женщину и у нее случится выкидыш, но опасности не будет, то тот (кто ее ударил) наказывается (выкупом), который наложит на него муж той женщины, и он платит через судей. Если же будет опасность, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог, рану за рану, ушиб за ушиб".

Сразу обнаруживаются два обстоятельства. Первое: повреждение беременной женщине нанесено случайно. Значит, и последующее требование ("зуб за зуб" и пр.) относится к увечьям, нанесенным непреднамеренно. Но в той же главе, чуть выше, сказано (21:18): "Если поссорятся люди и один ударит другого камнем или кулаком, и тот не умрет, но сляжет в постель, — если встанет и будет расхаживать вне дома на костылях, то ударивший его будет чист (освобожден от наказания); только пусть заплатит за простой в работе и полностью вылечит его (понеся расходы за лечение)". Сопоставляя оба отрывка, замечаем странность: тот, кто умышленно нанес в драке увечье другому, освобожден от наказания и должен возместить всего лишь материальный ущерб (заплатит за простой и лечение); но тот, кто нечаянно выбил зуб своему другу, должен расплатиться своим зубом!

(Кстати, что делать, если слепой выбил глаз своему ближнему? Чем он будет "расплачиваться"? Или другой случай: человек выбил единственный глаз у другого человека, тот стал полностью слепым. Как здесь будет работать идея "глаз за глаз"? Выбить драчуну его глаз - все еще не полная "компенсация" для утешения слепого, ибо его обидчик может смотреть вторым. Выбить ему два глаза — тоже нечестно: "Я ему один, а вы мне два? Не написано же "два глаза за один глаз!")

Второе обстоятельство. Вы обратили внимание на слово "отдай" в приведенном отрывке ("отдай душу за душу" и т. д.)? Это приказ. Если ударил, то отдай. Не сказано "заплати", но и не сказано "вынь глаз да положь". Сказано "дай". Разве так говорят о человеке, у которого отнимают глаз?

О чем здесь говорится? О приказе забрать у преступника глаз и не дать ничего потерпевшему? Если бы существовала возможность вставить потерпевшему глаз обратно, еще можно было бы хоть как-то понять выражение венатата, "дай". Беспристрастный подход свидетельствует, что значение слово венатата — дать что-то потерпевшему, причем дать из рук в руки. Имей в виду Тора лишение преступника одного из его органов, вместо слова венатата было бы написано что-нибудь другое, например, "и будет у тебя взято".

Однако еще проще понять истинный смысл стиха, исследуя одно лишь слово тахат, которое обычно в данном месте переводят как "за": глаз за глаз. В современном иврите оно имеет несколько значений и обычно переводится на русский одним из двух слов: "за" или "вместо". Глаз вместо глаза. Следовательно, текст как бы предполагает, что выбивший глаз своему ближнему должен дать ему что-то взамен, дать какую-то компенсацию. Лучше всего, конечно, вернуть глаз. Но это невозможно: выбитый потерян навеки; свой глаз чужому человеку не вставишь, а глазные протезы не продаются. Остается денежная компенсация, т. е. материальное возмещение убытка. Любопытно, что традиционно в русских переводах слово тахат во всех остальных случаях, кроме приведенного, переводится как "вместо", и только в сочетании айн тахат айн (глаз за глаз) почему-то принято употреблять союз "за". Что делать, если это выражение давно застыло в устойчивом обороте и вошло прямо-таки в золотой фонд русского языка. А ведь оно закрепило изначально неправильное понимание стиха.

Осталось выяснить, почему Тора не пишет прямо: кто выбьет глаз ближнему, пусть заплатит. Без всяких путаниц, намеков и сложных выводов. Чем проще, тем понятнее. Ведь написано же (Ваикра 24:18): "А кто убьет (чужое) животное, должен заплатить за него".

Дело в том, что упрощение языка — не самый продуктивный прием. По крайней мере, для Торы. Если бы в ней действительно все было написано просто и ясно, например, хотя бы в разбираемых стихах, то Тора тем самым допустила бы возможность безнравственного влияния на тех, кто ее изучает. Почему? Да потому, что возникло бы тождество между положениями, касающимися скота, и законами, касающимися человека. Ведь предлагается написать практически одинаковыми словами и о людях (выбил глаз — заплати за глаз), и о домашней скотине (убил чужую корову - заплати за корову). Изучающий Тору постепенно пришел бы к выводу, что во всех этих случаях нет принципиального различия; неважно, разбит ли стакан в доме друга, убита его собака или выбит глаз, принадлежащий другу. Ведь во всех случаях степень ответственности одна и та же - денежное возмещение. Но имея стих в том виде, как он записан в тексте, мы задумываемся над его словами, над формой его написания и приходим к выводу: нельзя считать, будто внесший денежную компенсацию за убитую скотину и оплативший увечье, нанесенное человеку, будут прощены в равной мере. Ведь Тора говорит: следовало бы и тебе выбить глаз, но это невозможно, - потому плати деньги и проси прощения у обиженного тобой, и благодари Б-га, что с тобой не поступают так, как ты того заслужил.

Глава вторая

УСТНАЯ ТОРА В ЭПОХУ ПЕРВОГО ХРАМА

Трактат Пирке Авот начинается такими словами: "Моше получил Тору на Синае и передал ее Йеошуа, Йеошуа — старейшинам, старейшины — пророкам, а пророки передали ее мужам Великого Собрания".

Не вдаваясь в подробности, отметим, что, перечисляя самые первые звенья цепочки, по которой передавалась Устная Тора, составители Пирке Авот указывают на четыре ранних этапа: а) эпоха Моше (1312 — 1272 г. до н. э.), б) эпоха Йеошуа (1272 — 1244 г. до н. э.), в) эпоха старейшин (1244 - 887 г. до н. э.), г) эпоха пророков (887 -422 г. до н. э.). Каждый из этих этапов имел свои особенности — как в области изучения Торы и духовной жизни, так и в политическом состоянии народа Израиля.

Эпоха Моше совпала с сорокалетним пребыванием евреев в пустыне, где, как мы помним из текста Торы, не сеяли и не собирали урожай, где питались исключительно маном (еврейское слово ман в русском языке приняло форму женского рода: "манна небесная"). Чудо с маном было очевидным, осязаемым. Оно сопровождало евреев все время, пока они, выйдя из Египта, занимались изучением только что полученной на Синае Торы. Народ ее учил, и Тора каждый день представала перед учениками в новом свете, постоянно пополняясь новыми заповедями и законами. Пророческий дар Моше, т. е. его прямой контакт с Б-гом, был настолько велик, что, в отличие от других пророков, он мог по собственной инициативе "устанавливать связь с небесами". Так что, каждый раз, когда возникал сложный вопрос, Моше обращался непосредственно ко Всевышнему. Например, в книге "Бемидбар" (см. гл. 27) рассказывается о дочерях некоего Цлофхада, потребовавших себе при разделе Земли Израиля долю умершего отца: "Наш отец умер в пустыне... и сыновей у него не было. Почему же будет исключено имя нашего отца из среды его семейства из-за того, что нет у него сына? Дай нам удел среди братьев нашего отца". И Моше представил их дело Всевышнему. Написано, что сказал Всевышний: "Справедливо говорят дочери Цлофхада, дай им надел среди братьев их отца..."

Каждая новая заповедь тщательно изучалась и обсуждалась, чтобы остаться в неизменном виде в памяти народа. Так продолжалось сорок лет. Наконец, Всевышний сказал Своему избраннику (Бемидбар 27:12): "Взойди на гору Ааварим и посмотри на землю, которую Я дал сынам Израиля. Посмотрев на нее, приобщись к своему народу..." Моше уже знал, что ему не суждено перейти через Иордан и войти в обещанную Страну. И вот теперь настал его срок. Еще он знал, что сейчас должен решиться вопрос о его преемнике. Где-то в глубине души у него теплилась надежда, что руководство над еврейским народом перейдет к одному из его сыновей. Читаем (Бемидбар 27:15): "И сказал Моше Всевышнему: Да назначит Г-сподь Б-г, (Творец) душ всех людей, мужа над этой общиной... чтобы не уподобилась Б-жья община овцам без пастыря". И сказал Г-сподь Моше: "Возьми себе Йеошуа бин Нун, человека духа, и возложи на него свою руку". Как видим, надежда Моше не оправдалась — преемником был избран не его сын, а Йеошуа, самый верный из его учеников, полностью посвятивший себя изучению Торы и никогда не выходивший из шатра Моше, где жадно ловил каждое слово учителя. Как говорят мудрецы: "Кто стережет смоковницу, тот и ест ее плод".

После смерти Моше Йеошуа взял бразды правления в свои руки. Его эпоха продолжалась 28 лет. (Трактат Пирке Авот, указывая его имя в первых своих строках, которые мы только что привели, понимает под ним целую эпоху, а не просто еще одно звено в цепочке поколений.) Перед Йеошуа стояли две основные задачи: обеспечить изучение Торы, передав ее потомкам, а также завоевать Эрец Исраэль, Страну Израиля. О том, как он справился со второй задачей, рассказано в Книге Йеошуа, первой из Невиим, Пророков. (Традиция сообщает, что ее написал сам Йеошуа.)

Любопытно начало книги: "И было после смерти Моше, Б-жьего раба: сказал Г-сподь (обращаясь к) Йеошуа бин Нун, слуге Моше: Моше, Мой раб, умер..." Согласитесь, странное начало. Для чего понадобилось Всевышнему сообщать Йеошуа, что Моше умер, ведь тот, как все остальные евреи в стане Израиля, знал об этом. Тем более, он был его ближайшим учеником. В чем же дело? Устное предание рассказывает, что, пока длился тридцатидневный траур по Моше, были забыты до трех тысяч законов (алахот).

(Побочный вопрос: почему они были забыты? Потому что было прервано ежедневное учение Торы. Умер величайший пророк, все отмечали траур. А во время траура запрещено заниматься Торой, потому что она радует душу человека. Итак, никто из евреев целый месяц не учил Тору. В результате, забылось множество важнейших законов.)

Йеошуа знал, что сделал бы его учитель в таком случае, — он бы обратился ко Всевышнему. Так поступил и Йеошуа. Он обратился к Тому, Кто дал евреям Тору, с просьбой вернуть забытое. Вот тогда и последовал ответ: "Моше, Мой раб, умер". Это значит, что эпоха Моше — период дарования Торы - завершилась.

Тора бьиа дана однажды. Она неизменна, ее нельзя "досочинить" или "доисправить". Как нельзя "досочинить" природу. О Торе сказано (Дварим 30:12): "Ло башамайим и, — Не на небесах Она". Вся Тора, которую пожелал даровать людям Всевышний, была дана Моше на Синае, -на небесах не осталось ни одного недосказанного слова.

Йеошуа тоже обладал пророческим даром, т. е. способностью прямого общения со Всевышним. Однако его дар не мог быть использован для введения новых или восстановления забытых законов, подобно тому, как было во времена Моше.

В конце книги Ваикра (27:34) сказано: "Вот заповеди, которые Г-сподь повелел Моше на горе Синай". Словом "вот" Тора обычно конкретизирует сказанное выше. Выше по тексту разговор шел о заповедях. Так вот они, эти заповеди. Эти, а не другие. Говорят мудрецы в трактате Шабат: "Отсюда учим, что даже пророк не вправе ничего прибавить (к Торе)".

Отныне Всевышний не будет раскрывать ни новых, ни забытых "старых" заповедей. Что же делать с забытыми? Восстанавливать их! Но как? Выводить из имеющихся законов Устной Торы и из текста Письменной Торы, пользуясь логикой и известными способами толкования. (Всего этих способов, или методов, ровно тринадцать; они тоже получены как часть Устной Торы.) Сам текст Письменной Торы, как мы помним, не что иное, как конспект; в нем закодирована вся информация, в том числе и забытая, утраченная, нужно только правильно воспользоваться методами дешифровки. Кстати, подобным образом евреи будут поступать, когда Устная Традиция, полученная от Моше, донесет до них только основные положения определенного закона, а не его частности и тонкости. В подобных случаях ученые смогут применить логическое мышление и правила толкования текста для выведения "новых" деталей закона.

Обратите внимание, слово "новые" в выражении "новые детали закона" взято в кавычки не случайно. На самом деле даже его детали вовсе не новые — они изначально содержатся в переданной нам Торе. Приведем в качестве примера самый простой силлогизм, известный еще по средней школе: "Сократ - человек, люди — смертны; вывод: Сократ - смертен". Скажите, это новый вывод? Нет, он уже содержится в двух предлагаемых посылках. Вывод из посылок — это информация, которая была скрыта в них, но теперь она представлена в явном виде. Так же и с Торой: мудрецам не надо создавать новые законы, они в силах вывести их из того, что было дано на Синае, а потому полученные ими новые детали — не что иное, как законы Торы, переданные через Моше.

Древние мудрецы говорили: "Лицо Моше - как лик солнца, лицо Йеошуа — как лик луны". Объяснение: как луна светит, отражая солнечный свет, так и все, что есть у Йеошуа, включая все его "открытия", идет от Моше. Он "излучает" только то, что получил от своего учителя.

"Возвращение" забытых во время траура по Моше законов проходило под руководством Йеошуа, но основная работа была возложена на мудреца по имени Отниэль бен Кназ. Он успешно справился с нелегкой и важной работой. Став после смерти Йеошуа его преемником, он руководил еврейским народом на протяжении сорока лет.

Отниэль открывает следующую эпоху, которую трактат Пирке Авот называет эпохой старейшин. Повествует Книга Йеошуа (23:31): "И служил Израиль Г-споду во все дни Йеошуа и во все дни старейшин, которые долго жили после Йеошуа". Согласно простому прочтению, старейшины, упомянутые в этом стихе, — сверстники Йеошуа, жившие еще после его смерти. Но комментаторы указывают, что здесь имеется в виду более длительный период, продолжавшийся более трех столетий. "Старейшины, долго жившие после Йеошуа" - это целый отрезок еврейской истории, известный под названием периода Судей. Название указывает на принятую тогда форму правления. Действительно, царской власти в Израиле в те годы не было; страной правили судьи, руководствующиеся исключительно законом Торы. В современных трудах по истории и политическим наукам такой способ правления принято называть теократией. Мы говорим о власти Судей, подразумевая при этом, что истинным властителем являлся только Всевышний, а законом, на основании которого осуществлялось правление в стране, была Тора, полученная на Синае. Строго говоря, каждый правящий Судья своего поколения был главой Центрального раввинского суда. Со временем этот суд получил название Санедрин, в нем окончательно разрешались все сомнительные и спорные вопросы закона.

Заповеди Торы касаются всех сфер человеческой жизни, поэтому Судьи, главы Санедрина, несли ответственность за реализацию всех установлений Всевышнего, а не только тех, что касались личной жизни граждан, т. е. в их компетенцию входили все проявления общественной жизни, включая изучение Торы, имущественное и гражданское право, браки и разводы, уголовное и судебное право, внешнюю политику, социальные вопросы и многое другое. В еврейских источниках той поры можно найти список глав Санедрина, сменявших один другого и перенимавших друг у друга Устное Учение. Вот этот список (составленный по принципу учитель-ученик): Отниэль бен Кназ, Эуд бен Гера, Шамгар, Двора-пророчица, Гидеон, Авимелех, Тола, Яир Агилади, Ифтах, Ивцан, Эйлон, Авдон, Шимшон (силач Самсон) и, наконец, Эли Акоэн, руководивший Санедрином с 927 по 887 г. до н. э. У каждого из Судей были сотни, а иногда и тысячи учеников, так что Тора никогда не становилась уделом узкой элитарной группы. Мы привели имена только тех учеников, кто, будучи самыми выдающимися в своем поколении, после смерти учителей становились главами Санедрина. Нет необходимости подробно останавливаться на личностях этих людей, так как все они упомянуты в Шофтим, Книге Судей, следующей за Книгой Йеошуа. Ограничимся лишь несколькими характерными штрихами.

Но прежде необходимо сделать важное замечание общего характера. Изучая книгу Шофтим, можно прийти к ошибочному выводу, будто в период Судей евреи раз за разом отходили от Торы. Они, мол, отходили, а Судьи их возвращали. Ведь как начинается в книге каждый новый рассказ о новом поколении: "И встало новое поколение... и оставили они Б-га своих предков... и последовали за иными божествами из богов народов, которые вокруг них". Как видим, дело буквально доходило до идолопоклонства. О каком изучении Торы могла идти речь?

Это впечатление ошибочно. Нам просто очень сложно понять психологию людей тех поколений, которые испытывали сильнейшую тягу к любым проявлениям духовности, в том числе к разного рода суррогатам духовного мира, включая сюда и поклонение промежуточным звеньям между Всевышним и Его творениями, - что, безусловно, запрещено Торой. И одновременно пытались соблюдать все остальные ее заповеди! В этом смысле очень характерно завещание, с которым Йеошуа перед смертью обращается к еврейскому народу (24:14,15): "Теперь же благоговейте перед Б-гом и служите Ему чистосердечно и искренне. Отвергните божества, которым служили ваши предки за рекою и в Египте, и служите Г-споду. Если же вам не нравится служить Ему, ныне изберите сами себе, кому служить вам: божествам, которым служили ваши предки за рекой, или идолам эмореев, на земле которых вы живете, — а я и мой дом будем служить Г-споду".

Йеошуа не был либералом, провозвестником плюрализма. Но как понять его странные слова? Своим пророческим даром он видел то, что произойдет в дальнейшем: часть народа попытается совместить несовместимые вещи — Тору и язычество; они будут "хромать на обе ноги", по выражению пророка Элияу (Ильи). Об этом и предупреждает их умирающий вождь: двойственность невозможна, сделайте выбор — одно из двух: или будьте "как все", но без Торы; или, если хотите жить по Торе, отрекитесь от всякого желания подражать окружающим народам, отвергните язычество в любой его форме.

Потрясенный таким неожиданным требованием, народ обещал: "Нет, мы будем служить только Г-споду!". Но в дальнейшем, как и предрекал пророк, неоднократно нарушал это обещание: время от времени появлялись люди, пытавшиеся совместить служение Творцу мира с элементами финикийских культов. Однако серьезное изучение Торы и исполнение ее заповедей в народе не прекращалось ни на минуту.

Первый приступ увлечения язычеством наступил почти сразу после смерти Йеошуа. В наказание Всевышний отдал еврейский народ в руки арамейского царя Кушана, с легкостью поработившего всю Страну. В это тяжелое время во главе народа становится Отниэль бен Кназ, преемник Йеошуа. Будучи великим мудрецом, он понимал, что еще не настало время взяться за меч. Сначала нужно устранить истинную причину плачевного состояния народа — не политическую или военную, а духовную. Поэтому на протяжении первых восьми лет своего правления он занимался искоренением язычества. Лишь добившись духовного возрождения народа, он почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы решиться на восстание против арамейцев. Евреи под его руководством одержали победу, и следующие тридцать два года в Стране Израиля царил мир.

Однако после его смерти (1204 г. до н. э.) язычество вновь проникло в еврейскую среду и укоренилось в ней. Реакция Всевышнего последовала незамедлительно: крошечное государство Моав сумело в короткий срок подчинить себе многочисленный и сильный еврейский народ. Как видим, проявление Воли Творца в те времена наблюдалось воочию, а не было скрыто за множеством политических деталей и обстоятельств, как в наши дни. Всевышний действовал открыто и явно.

Освободителем Израиля от моавитян стал Эуд бен Гера из колена Биньямина. Его преемник, Шамгар, был верховным судьей всего один год, а после его смерти еврейский народ стала судить Двора-пророчица. Надо заметить, что женщина не обязана изучать Устную Тору, поскольку для ее духовного совершенства предусмотрены Другие, более подходящие женской природе средства. Но Двора обладала такими познаниями в Торе, что мудрецы того поколения безоговорочно признали ее авторитет.

Впрочем, несмотря на то, что в Танахе о ней говорится как о Судье, вряд ли она занимала формальную судейскую должность в Санедрине; скорее всего, судьи и законоучители обращались к ней за разрешением сложных и спорных вопросов, как в свое время — к Моше или Йеошуа.

Следующим в цепочке передачи Устной Торы указан Гидеон, который встал во главе народа в 1084 году до н. э. в самый разгар борьбы с мидьянитянами. Вдохновленный пророческим видением, он собрал отряд в тридцать три тысячи бойцов и выступил в поход. Однако Всевышний остановил его (Шофтим 7:2): "Слишком много с тобой народа... Как бы не возгордился передо Мной Израиль, говоря: мы спасли себя своими руками". Гидеон сократил войско до десяти тысяч, но и это было слишком много. В итоге осталось всего триста воинов, с которыми Гидеон ночью напал на стан мидьянитян, застав их врасплох и вызвав тем самым панику. Враги бежали, не подозревая, что имеют дело с горсткой евреев.

Часто говорят, что у нашего народа все не как у других людей. Мы даже воюем не как другие. Обратите внимание, основная задача Гидеона как полководца заключалась не просто в победе над противником, здесь он был уверен, что Всевышний поможет своему народу, - а в том, чтобы доказать совсем неочевидный тезис: победа достигается не силой оружия, а волей Творца.

Одна любопытная "тактическая" деталь: преследуя мидьянитян, Гидеон обратился к жителям двух городов — Сукота и Пнуэля с просьбой накормить его уставших воинов. Те отказали в гостеприимстве своим защитникам, полагая, что еще не известно, за кем будет окончательная победа, и боясь мести со стороны мидьянитян. Победа оказалась за отрядом Гидеона. Возвращаясь после разгрома, учиненного над врагами, герой не захотел наказывать всех жителей города, так как прекрасно понимал, что виноваты не горожане, а их старейшины. Поэтому (читаем текст Танаха) "он захватил юношу, жителя города Сукот, и расспросил его; тот написал ему имена князей Сукота и его старейшин". Обратите внимание на слово "написал". Первый же попавшийся воинам Гидеона житель города, почти ребенок, написал имена старейшин. В просвещенной Европе такая история могла случиться не раньше конца девятнадцатого века, когда ценой огромных усилий была преодолена массовая безграмотность. Но события, о которых мы читаем в Танахе, происходили на Ближнем Востоке три тысячи лет назад! Как видим, всеобщая грамотность — нормальное явление в нашем народе на любом этапе его поистине колоссальной во времени истории.

Изгнание мидьянитян открывает сорокапятилетний период, в течение которого евреи, покончив с идолопоклонством, наслаждались мирной и спокойной жизнью, изучали Тору и обрабатывали землю. Все эти года во главе мудрецов стоял Тола из колена Иссахара, а после его смерти - Яир Агилади (уроженец Гилада, горной местности к востоку от Голанского кряжа, входящей в состав Эрец Исраэль). Умер Яир — и язычество вновь подняло голову. Наказание, как было принято в эпоху Судей, не заставило себя ждать: в 964 году Страну завоевывают и делят между собой аммонитяне, наши соседи с востока, и филистимляне, соседи с запада (по-еврейски они назывались плиштим; отсюда, кстати, пошло современное название Палестина, "подаренное" стране римлянами). Начинается период противоборств, угнетений и освободительных войн, в ходе которых выдвигаются новые народные вожди — Ифтах, Ивцан (по утверждению Талмуда — он же Боаз из Книги Рут), Эйлон и Шимшон из колена Дана.

Согласно мнению некоторых авторитетов, Шимшон скорее был военным вождем, чем духовным руководителем. Функции последнего еще при жизни Шимшона выполнял Эли Акоэн (первосвященник Эли), стоявший во главе Санедрина и, как говорят, получивший свои знания не только от Ивцана и Эйлона, но и от первосвященника Пинхаса, внука Аарона, удостоившегося удивительного долголетия. Впрочем, несмотря на свой авторитет, Эли Акоэн не смог убедить народ в необходимости оставить пути порока. В результате в конце его жизни происходит целая вереница трагических событий: разорение Страны, череда поражений в войнах с филистимлянами, разрушение национального духовного центра в Шило, где стоял Мишкан (переносный Храм, сооруженный евреями еще в пустыне). После разрушения Мишкана общественные жертвоприношения, необходимость совершения которых указана Торой, прекратились. Наступило "смутное время".

Человеком, сумевшим вывести Израиль из очередного плачевного состояния, был пророк Шмуэль, ученик и преемник первосвященника Эли, тогда еще совсем молодой человек. С него начинается четвертый этап передачи Торы — эпоха Пророков. Пророки в Израиле — не просто прорицатели будущего, наподобие древнегреческих провидцев и ясновидцев, с которыми мы знакомы по учебникам Древней истории. Еврейский пророк - это человек, достигший исключительного духовного совершенства и максимальной близости к Творцу, а именно: он способен устанавливать с Творцом прямой контакт, в результате которого на него как бы сходят пророческие видения, раскрывающие духовную суть реальной действительности. Само собой разумеется, многие пророки знали и будущее, но то был побочный результат их духовной деятельности.

Многие пророки посылались Всевышним к еврейскому народу с откровенно дидактической целью — чтобы указывать ему на ошибки, упрекать в грехах, предупреждать о жестоких испытаниях, ожидающих Израиль за измену Синайскому союзу. Таким образом предсказания грядущих бед становились известными в народе. Пророки не вещали о том, чего было не миновать, они не ставили евреев перед неизбежным грядущим, перед тем, что определено роком (само понятие рока, судьбы - изобретение греческое, предполагавшее отсутствие у человека свободы выбора, свободы на пути самоисправления; иудаизм утверждает, что на историческом уровне ничего неизбежного не бывает). Еврейские пророки "лечили" народ, предрекая ему то, что ждет его в случае отступничества от Торы. И народ выбирал, каким путем следовать.

Пророчество как явление появилось в нашем народе задолго до рождения Шмуэля. Пророками были наши отцы - Авраам, Ицхак и Яаков. Многие люди обладали пророческим даром в поколении, вышедшем из Египта. Сам Моше известен как величайший пророк — через него мы получили Тору. Тем же даром обладали и его брат, Аарон, и его сестра, Мирьям. Пророки не перевелись и в эпоху старейшин, когда пророчествовали Пинхас, Элькана и другие, хотя само явление уже встречалось не так часто, как прежде, во времена блуждания по пустыне.

Однако вслед за Шмуэлем стало появляться все больше и больше пророков, причем со временем они начали играть все более важную роль в жизни народа. Наиболее выдающиеся пророки руководили Санедрином -каждый в своем поколении, превратившись таким образом в звено цепочки, по которой передавалась Тора. Некоторые из них записывали свои пророчества. Те их книги, которые оказались актуальными на все времена, вошли затем в состав Танаха.

С именем Шмуэля связано не только начало нового периода в еврейской истории - периода Пророков, но и одно крупное изменение в жизни Израиля - возникновение власти царей. Именно Шмуэль помазал на царство сначала Шауля, а затем Давида, своего ближайшего ученика и преемника. С тех пор цари и пророки идут в еврейской истории рука об руку. Рядом с царем, наделенным неограниченной властью, всегда оказывается пророк, наставляющий его, предостерегающий от ошибок и злоупотреблений, а иногда и вступающий в открытую конфронтацию со своим государем, если действия того становятся неугодными Всевышнему. Любопытно, что с прекращением царской власти в момент Вавилонского изгнания пророчество быстро утратило свои позиции, прератившись сначала в редкое явление, а затем и вовсе исчезло как элемент еврейской народной жизни.

Вернемся к царям. Давид правил Израилем с 876 по 836 г. до н. э. Люди, знакомые с Танахом, видят в нем мужественного воина, добродетельного царя, вдохновенного поэта, автора непревзойденной лирики Книги Псалмов, Теилим. Однако царь Давид прославился еще и как крупнейший мудрец Торы своего времени. В 119-м Псалме он замечает: "Буду говорить о Твоих заповедях перед царями, не устыжусь". Раби Моше Хаим Луцато в книге "Месилат ешарим" поясняет: Давиду "по долгу службы" приходилось встречаться с другими царями, участвовать во встречах с правителями различных государств. Нетрудно себе представить, как проходили встречи нескольких ближневосточных владык: нескончаемый обмен любезностями, политика, угощения, разговоры о лошадях, войнах, охоте... Но что делал царь Давид на подобных встречах? Заводил разговор о Б-ге, о Торе и ее заповедях, о добре и справедливости... Нет сомнения, что его собеседники не раз недоуменно переглядывались между собой, но Давид не обращал на это внимания: "Буду говорить о Твоих заповедях перед царями, не устыжусь"...

Следующее звено в цепочке поколений — Ахия из Шило, переживший многих учеников Давида, в том числе его сына, Шломо (Соломона), царя Страны Израиля, названного мудрейшим из людей, строителя Иерусалимского храма. Ахия сыграл немаловажную роль в расколе еврейского государства, когда после смерти Шломо (796 г. до н. э.) десять северных колен Израиля отделились от царского дома Давида и образовали свое независимое государство.

Со времени раскола Израиля на два государства жизнь в каждом из них (в сферах политики, экономики, быта и пр.) текла по-разному, но главное оставалось общим - изучение и углубление Устной Торы. Что, впрочем, не помешало появлению новых негативных моментов. В то время как пророчество проявлялось все еще повсеместно и к нему относились как к чему-то обыденному, серьезные проблемы назрели в области исполнения заповедей. В Северном десятиколенном царстве произошло крупное нарушение одного из законов Торы: желая укрепить свою власть, основатель Северного царства Йеровам предпринял попытку отвадить своих подданных от Иерусалима, столицы Южного царства, где по-прежнему правили потомки царя Давида. Евреи обоих царств относились к Иерусалиму как к своему национальному духовному центру. Так было с момента возведения Храма и вплоть до Йеровама. Что он сделал? "Посоветовавшись, царь (приказал) соорудить двух золотых тельцов и сказал (евреям): довольно вам ходить в Иерусалим, вот твои божества, Израиль, которые вывели тебя из Египта" (Первая книга Млахим 12:28). То не было язычеством в чистом виде, поскольку царь не призывал народ служить кенаанским божкам. Он только хотел, чтобы люди служили единому Б-гу без совершения паломничества в Иерусалимский храм. Для этого были отлиты золотые тельцы, символизировавшие могущество Творца. Нарушался не запрет на идолопоклонство, нарушалась заповедь Торы, запрещающая создавать какое бы то ни было изображение Всевышнего (см. Шмот 20:19).

Если бы все ограничилось грехами Йеровама! Но процесс отпадения правящей элиты Северного царства от Торы, начатый при первом царе, продолжался при его преемниках. Царь Ахав, женившись на финикийской принцессе Изевели, стал после свадьбы покровительствовать жрецам ее народа, насаждавшим ужасные культы, центральным ядром которых были человеческие жертвоприношения и храмовая проституция. Хотя евреи в целом сохраняли верность Торе, среди знати нашлось много людей, изменивших заветам отцов, — например, Хиэль из города Бейт-Эль, богатый и знатный еврей, решивший восстановить город Йерихо (Иерихон). Строго говоря, не было бы ничего предосудительного в возведении нового города на месте старого, давно разрушенного, если бы не запрет, автором которого являлся Йеошуа бин Нун, — запрет на восстановление именно Йерихо. Читаем в Танахе (Йеошуа 6:26): "Проклят перед Б-гом тот, кто отстроит этот город, Йерихо; на своем первенце он обоснует его, на своем младшем поставит его ворота". Проклятие сбылось со зловещей точностью: уже в ходе закладки строительства стали умирать один за другим сыновья Хиэля, но он, объясняя все случайностью, упорно продолжал строительные работы. На похоронах последнего сына Хиэля встретились царь Ахав и ученик Ахии из Шило, Элияу Анави (Илья-пророк). "Странное дело, — съязвил Ахав, — может ли быть так, чтобы проклятие ученика сбылось, а проклятие учителя — нет? Известно, что наш Учитель Моше сказал в Торе, что, если мы будем служить другим богам, то небо закроется и не будет дождя. Но смотри, мы поклоняемся идолам - и ничего, дожди идут как ни в чем не бывало!" В ответ Элияу поклялся, что отныне не будет ни дождя ни росы. И Всевышний выполнил слова пророка — наступила страшная засуха. Но и тогда царь не прозрел. Он просто ополчился на пророка, так что тому пришлось скрываться от его гнева...

Борьбу с идолопоклонством в Северном царстве продолжал ученик пророка Элияу, Элиша. У последнего оказалось много последователей. Называли их бней аневиим, буквально "сыновья пророков". То были люди, "учившиеся на пророков", т. е. они сочетали изучение Торы с занятиями по самоусовершенствованию, включавшими в себя специальные уроки по развитию навыков пророчества. Ученики стремились достичь состояния, которое можно назвать вершиной человеческого духа, — хотя, следует признать, что подлинными пророками становились далеко не все, а только те, кого выбирал сам Творец. Одним из таких учеников Элиши был Йеояда Акоэн, родом из Иудеи, ставший впоследствии первосвященником Иерусалимского храма. Его имя нам тоже нужно для восстановления цепочки, по которой до нас дошла Устная Тора.

Что касается Южного царства, Иудеи, находившейся под властью династии Давида, то там положение было несколько лучше, чем в Северном. Язычество в Иудее не преуспело. Правда, вдова царя Ахазии, Аталия (дочь только что упомянутой нами северной царицы Изевели), попыталась внедрить идолопоклонство в Иерусалиме, но вспыхнувшее в 695 г. до н. э. восстание положило конец ее "реформам". Руководил восстанием сам первосвященник Йеояда, ученик пророка Элишы. Как видим, порой наступали времена, когда мудрецам Торы приходилось выходить из ешив и принимать непосредственное участие в серьезных политических актах.

Следующие за Йеоядой имена в цепочке поколений — Зехария и Ошея, оба жители Иудеи, и Амос, уроженец Северного царства. Все трое — пророки; с их речами можно познакомиться по тексту Танаха. Процитируем только слова Амоса, адресованные нашему поколению из глубины веков (8:11,12): "Вот наступят дни, — сказал Г-сподь Б-г, — когда Я пошлю голод на землю; не гибель урожая и засуху, а (голод и жажду) внимать словам Г-спода. Будут ходить (евреи) от моря до моря, с севера на восток, будут скитаться в поисках слова Г-спода, но не найдут его". Пророк предвидел, что придет поколение, которое, ощутив духовную опустошенность своей эпохи, бросится на поиски духовности. Однако, оставаясь далеким от Торы, оно будет искать духовность где угодно, от одного моря до другого, в северных странах, восточных культурах, — но ничего не найдет...

В Иудее, как сказано выше, положение в смысле изучения и соблюдения многих законов Торы оставалось сносным. Но в общественной жизни, в сфере отношений между людьми, важнейшие законы Торы попирались и на Юге. Многие люди, считавшие себя вполне благочестивыми евреями, не чувствовали противоречия между скрупулезным соблюдением одних заповедей и полным пренебрежением к другим. Против такого положения восстает преемник Амоса Йешаяу (пророк Исайя). Он обрушивает на головы самодовольных людей беспощадные слова Всевышнего (1:13-17): "Не приносите больше пустого дара (жертвоприношений); воскурение — мерзость для меня. Новомесячий и (ваших) Суббот Я не терплю: все это — беззакония с празднеством... Перестаньте творить зло. Учитесь творить добро, стремитесь к справедливости, поддерживайте угнетенного, вступайтесь за вдову..."

Йешаяу, как и другим пророкам, пришлось столкнуться с властями: произошло это в царствование Ахаза, который, подражая своим северным соседям, увлекся идолопоклонством. К счастью, оно не пустило корней, и, когда на престол взошел сын Ахаза, Хизкияу, он уничтожил все следы идолопоклонства. Хизкияу был праведным царем; благодаря его правлению изучение Торы достигло небывалого расцвета. Существует предание о том, как царь приказал воткнуть у входа в Бейт-Амидраш (центральную академию) меч, который должен был красноречиво намекать отлынивающим от учебы на то, что их ждет. Однако в этом не было нужды, поскольку свет во многих синагогах и сшивах продолжал гореть и глубокой ночью. Народ не нуждался в стимулах: воодушевление учебой было настолько сильным, что Йешаяу свидетельствует (7:23): "Всякое место, где (раньше) росло до тысячи виноградных лоз (стоимостью) на тысячу серебряных монет, зарастет терновником и колючим кустарником". Люди настолько увлеклись учебой, что забросили заботы о насущном хлебе, в результате чего виноградники действительно поросли колючками и крапивой. Но Хизкияу на этом не остановился - он решил провести "общеизраильский" экзамен на знание Торы! О результатах этого грандиозного экзамена сообщает Талмуд: от Дана на севере страны до Беэр-Шевы на юге не нашлось ни одного невежды; мужчины, женщины и дети обладали твердыми знаниями по крайней мере в практическом аспекте Торы — в законах (в алахе).

Все эти годы Йешаяу шел рука об руку с молодым царем и поддерживал его во всех начинаниях. Каково же было горе и удивление пророка, когда Всевышний повелел ему навестить неожиданно заболевшего царя и сообщить ему о скорой кончине! Хизкияу спросил, за что обрушился на него такой гнев. "За то, что, вопреки заповеди, ты не женился и не произвел потомства," — ответил Йешаяу. "Но я вынужден поступить так! — воскликнул царь. — У меня тоже есть пророческий дар, не такой, правда, как у тебя. Но благодаря ему я узнал, что от меня произойдут недостойные потомки!" — "Это не твое дело, — возразил пророк, — ты должен исполнять, что тебе велено, а Всевышний поступит, как угодно Ему..." — "Хорошо, тогда отдай мне в жены свою дочь; может быть, твои заслуги помогут ей и у нас родятся достойные сыновья." - "Поздно! — ответил Йешаяу, — твои дни сочтены". И вот тут, при этих словах, царь впервые потерял самообладание и довольно резко произнес: "Сын Амоца, кончай свои пророчества и ступай! Мой предок Давид учил: никогда не поздно надеяться и просить о милости у Всевышнего, — даже если меч занесен над твоей головой!..."

Хизкияу оказался прав. Его раскаяние было настолько искренним, что он выздоровел, после чего сыграл свадьбу с дочерью Йешаяу. Правда, заслуги великого пророка его потомкам не помогли: сын царя, Менаше, стяжал себе славу худшего из всех еврейских царей. Читаем во Второй книге Млахим (21:1-6): "Двенадцать лет исполнилось Менаше, когда он стал царем; пятьдесят пять лет он царствовал в Иерусалиме... И делал зло в глазах Всевышнего... и ставил жертвенники Баалу... и поклонялся всему воинству небесному (звездам)... и провел сына своего через огонь". Прежде тоже случалось, что на престоле оказывались, мягко говоря, не самые достойные люди, но идолопоклонство и разврат не выходили за пределы царской семьи и ее приближенных. Даже во времена израильского царя Ахава поклонников финикийских культов бьшо так мало, что, собравшись вместе, они вполне умещались в одном здании (см. Вторую книгу Млахим 2:10). Однако Менаше силой насаждал идолопоклонство в народе, подавляя железной рукой всякие попытки сопротивления. "И много невинной крови пролил Менаше, так что наполнил ею Иерусалим от края до края" (там же 21:16). Одной из первых жертв кровавого террора стал пророк Йешаяу.

За долгие годы правления Менаше преуспел в своих "реформах". Резко ухудшилось моральное состояние народа, погрязшего в идолопоклонстве и разврате. Еще в Синайской пустыне евреи были предупреждены (Дварим 11:16): "Берегитесь, дабы не обольстилось ваше сердце и не совратились вы, и не стали служить другим богам". Ибо, если это случится, то — "возгорится на вас гнев Б-га, замкнет Он небо и не будет дождя, и исчезнете вы скоро с прекрасной земли, которую Г-дь Б-г дает вам". Все знали, что наказанием за нарушение завета будет изгнание из Эрец Исраэль и опустошение страны. Об этом предупреждали и пророки, видевшие своими глазами распространение язычества, моральный упадок и коррупцию властей. Преемник Йешаи пророк Миха предостерегал (3:12): "Иерусалим превратится в руины, а гора дома Г-спода — в лесистые высоты". О том же говорили его ученики - Йоэль, Нахум и Хавакук, пророчествовавшие в страшные дни правления Менаше.

Однако люди не прислушивались к их словам. И такой день — день ужаса и катастрофы — настал. Первым пало под натиском ассирийцев Северное царство десяти колен. Произошло это в 555 г. до н. э., еще во время царствования Хизкияу, причем все население бьшо немедленно угнано на восток.

Что касается Южного царства, то оно просуществовало после этой катастрофы 133 года. Но и финал Иудеи был трагичен. После смерти Менаше развращенные властью пособники покойного царя возвели на иерусалимский престол его малолетнего внука Йошияу, надеясь, что тот будет во всем им послушен. Однако надежды не оправдались: молодой царь "во всем шел по путям Давида, своего предка, не уклоняясь ни вправо, ни влево" (Вторая книга Млахим 22:2). "И не было до него царя как он, который ВЕРНУЛСЯ бы к Б-гу всем своим сердцем и всей своей душой, и всем своим существом, следуя Торе Моше" (там же 23:25). Он был настоящим бааль тшува (человеком, вернувшимся к Торе). Причем Йошияу сделал все, чтобы вернуть к Торе и народ Иудеи. Тем не менее, несмотря на все старания, ему не удалось полностью искоренить те явления, что успели пустить глубокие корни в народе за долгие годы правления его деда, царя-злодея Менаше. Многие евреи, внешне подчинившись молодому правителю, втайне продолжали вести прежний образ жизни. Оказалось, что нравственный распад давно затронул все слои общества, в том числе и среду ученых.

Пророки, стоявшие во главе мудрецов Торы, Цфания и его преемник Йирмеяу (Иеремия), безжалостно обличали пороки своих современников. "Как можете вы говорить: мы — мудрецы, и Тора Всевышнего с нами? Вот же, напрасно точили перо, напрасно писали писцы. Осрамились мудрецы... презрели слово Б-га, — в чем же их мудрость?" — вопрошал Йирмеяу (8:8). Иными словами, зря трудились писцы, переписывая Тору, — зачем она вам, если вы не выполняете ее законов, кому нужна ваша мудрость в ней, если ваша личная жизнь противоречит тому, что в ней написано? Но никто не прислушивался к нему, люди жили привычной жизнью, ни о чем не задумываясь. Читаем (Йирмеяу 8:6): "Никто не раскаивается в своем зле, (никто не) говорит: что я наделал! Каждый продолжает свой бег, как конь, который несется в бой!" Подобно боевому коню с шорами на глазах, люди мчатся по жизни, не оглядываясь назад, не думая о своих поступках и не понимая, что мчатся навстречу гибели.

Пророки, стоявшие во главе мудрецов Торы, понимали, что при таком положении дел Южное царство постигнет та же участь, что и Северное. Маленькое и слабое, оно чудом до сих пор держалось между ассиро-вавилонским молотом и египетской наковальней; однако, лишившись защиты Всевышнего, оно окажется легкой добычей для сверхдержав того времени. Так и случилось. Вскоре Иудее пришлось покориться новой силе, стремительно выдвинувшейся на мировую арену, — Вавилону, подмявшему под себя Ассирию. Разгромив евреев, вавилоняне, во избежание попыток восстаний, решили обезглавить народ, для чего выселили из Иерусалима духовную элиту — мудрецов Торы, которых привезли в Вавилон и там расселили. Однако восстания эта мера не предотвратила. Бунт разразился через несколько лет и был подавлен войсками под руководством полководца Невузардана. Чужеземцы разрушили Иерусалим и Храм, а население, на этот раз всех без исключения, угнали в Междуречье. Так в 422 г. до н. э. прекратило свое существование последнее еврейское государство древности, а сам еврейский народ приблизился к той роковой черте, за которой навечно исчезают нации, культуры и цивилизации.

Кстати, именно в это время произошел первый контакт между представителями двух цивилизаций — еврейской и древнегреческой. Вы заметили, что мы говорим — еврейская цивилизация, а не древнееврейская, как говорим древнегреческая, ибо века идут за веками, нет с нами древних греков. А еврейский народ — все тот же, что и раньше, поскольку не потерял ни своего национального характера, ни своей жизненной энергии. Мы все те же — со всеми присущими нашим предкам сомнениями и оптимизмом, умением сострадать и сопереживать, неистребимой жаждой интересоваться всем, чтобы обо всем иметь свое мнение. Наш народ молод, будто над ним не промчались три тысячелетия. И он же стар, безумно стар, ибо все видел, все помнит и всему научился. Древних греков, тогда только что народившихся, мы встретили, будучи уже очень древней нацией. И мы же их проводили в небытие. Причина такому долголетию только в одном — в Торе, которую в неизменном виде мы продолжаем соблюдать, изучать и передавать следующим поколениям.

Источники описывают, что в год разрушения Первого храма один молодой греческий философ посетил Израиль. До этого, ознакомившись со всеми философскими течениями родной Греции, он успел побывать в других странах, где беседовал с мудрецами и постигал тайны чужих культур. Возвращаясь из Египта, он решил завернуть в Иерусалим, где ожидал встретить кого-нибудь из еврейских мудрецов. На развалинах Храма он действительно обнаружил одинокую фигуру старца, плачущего на камнях поруганной святыни. Философ удивился и спросил: "Скажи, что можно обнаружить в камнях такого важного, что, утратив эту важность, человек станет плакать? И даже предположив, что в них было нечто важное, - достойно ли мудрецу рыдать о прошедшем? Ведь плач - удел женщин и детей!" На что еврей, подняв лицо, спокойно заметил, что лучше бы чужеземец, считающий себя ученым, побеседовал с ним по интересующим его вопросам, а не делал замечания на тему - достойно ли мудрецам плакать о прошедшем и утраченном. Грек задал свои вопросы — те же, что задавал в Египте и других странах: кем создан этот мир, что такое человек, что является пространством, есть ли творец у времени и т. п. Еврей коротко ответил на все вопросы. Философ, пораженный глубиной ответов, воскликнул: "Да от женщины ли ты рожден, о учитель?!" В конце старец заметил, что все эти знания его народ получил посредством Храма, который теперь лежит в развалинах. После чего они расстались. Правда, в конце беседы грек еще раз спросил, каков толк в слезах о том, чего уже нет. "Не о прошлом я плачу, — услышал он в ответ, — а о будущем, но тебе это уже не понять..." Так описывается встреча великого древнегреческого философа Плато (порусски Платона) и великого еврейского пророка Йирмеяу. (Нельзя не отметить, что при последнем издании избранных переводов сочинений Платона на русский язык, автор предисловия к первому тому, видный академик и один из авторитетнейших современных русских ученых, позволил себе замечание, о том, что весь эпизод посещения Иерусалима отцом философии маловероятен. Поскольку, если у египетских жрецов еще можно было почерпнуть кое-какую мудрость, то чему можно было научиться у древних евреев? — Забавно, не правда ли?)

Но вернемся к нашим вавилонским изгнанникам. Измученные, разбитые, потерявшие всякую надежду на избавление после ужасов осады и плена, еврейские переселенцы, придя в Вавилон, обнаружили здесь нормально функционирующую еврейскую общину. Мудрецам и ученым, приведенным сюда одиннадцать лет назад, не пришлось пережить ни войн, ни ужасов осады, ни плена. Поселенные в Вавилоне, они организовали еврейскую жизнь вокруг самого главного ее компонента — изучения Торы. Молот уже был занесен над наковальней, но за несколько мгновений до рокового удара чья-то невидимая рука перенесла мудрецов Торы в безопасное место, где они продолжили занятия. Встретив через некоторое время своих измученных братьев, они сумели вдохнуть в них надежду на грядущее спасение, предсказанное великими пророками -Йешаяу и Йирмеяу (который оказался последним в этой цепочке).

Вскоре и сам Йирмеяу прибыл в Вавилон. Он не был угнан в дни разрушения Иерусалима и пришел к своим братьям добровольно. Вместе с ним прибыл его ближайший ученик Барух бен Нерия, который после смерти учителя стал одним из самых выдающихся мудрецов своего поколения.

Важнейшие, эпохальные события неслись тем временем одно за другим словно смерч. Огромная Вавилонская империя рухнула так же быстро, как и возникла. По истечении семидесяти лет своего господства над миром она пала под ударами двух союзных армий — персидского правителя Дария и индийского царя Кира. Взойдя на престол новой мощной империи, возникшей на обломках Вавилона, Кир даровал евреям свободу и разрешил им вернуться в Эрец Исраэль, чтобы отстроить Иерусалим и Храм.

Заканчивая эту главу, восстановим всю цепочку передачи Торы в эпоху Первого храма:

Моше

Йеошуа бин Нун

Отниэль бен Кназ — Эуд бен Гера

Шамгар — Двора-пророчица — Гидеон

Авимелех — Тола — Яир Агилади

Ифтах — Ивцан — Эйлон

Авдон — Шимшон

Эли Акоэн

Шмуэль — царь Давид

Ахия из Шило — Элияу Анави — Элиша

Йеояда Акоэн — Зехария — Ошея — Амос

Йешаяу — Миха — Йоэль — Нахум

Хавакук — Цфания

Йирмеяу.

Глава третья

УСТНАЯ ТОРА В ЭПОХУ ВТОРОГО ХРАМА

Призыв к возвращению на родину был встречен евреями с большим энтузиазмом, и более 42 тысяч человек решили вернуться. Остальные, хоть и предпочли остаться на обжитых территориях Вавилонии, снабдили переселенцев всем необходимым. Вскоре репатрианты дошли до Иерусалима и заложили фундамент нового Храма. Народ ликовал, всем казалось, что они стоят на пороге новой замечательной жизни. И только старики, помнившие еще Первый храм, не скрывали своих слез.

Впрочем, быстро завершить постройку Храма не удалось. Причиной тому были интриги соседних народов, руководители которых слали в Персию доносы, обвиняя евреев в стремлении к бунту. Сменивший Кира на престоле персидский царь Камбиз, будучи крайне подозрительным монархом, запретил евреям строительство Храма. И только по прошествии нескольких лет новый царь Дарий Второй (сын Ахашвероша, о котором многие говорят, что его матерью была царица Эстер) разрешил продолжить постройку. Строительство завершилось в 352 г. до н. э., ровно через 70 лет после разрушения Первого храма. В том же году в Иерусалим прибыла еще одна группа переселенцев, во главе которой стоял крупный ученый по имени Эзра, ближайший ученик Баруха бен Нерия, преемника пророка Йирмеяу. Не желая оставлять своего учителя, он не присоединился к первой группе возвращенцев и только теперь, после смерти Баруха бен Нерия, пришел в Иерусалим. "Приготовил Эзра свое сердце для толкования Торы Г-спода, для ее исполнения и для обучения Израиля законам и уставам" (Эзра 7:10), — в этом видел пророк свою задачу.

Благодаря своей мудрости он быстро стал духовным вождем маленькой общины Иерусалима, где приложил колоссальные усилия для того, чтобы евреи соблюдали все законы Торы. Об этом периоде истории можно прочитать в книге самого Эзры (см. 10 и 11 главы).

С именем Эзры связано учреждение Великого собрания, по-еврейски Кнесет Агдола, — следующего звена в цепочке передачи Торы. Собственно говоря, это был тот же Верховный Суд, Санедрин, но в расширенном составе, куда вошли последние пророки: Хагай, Зехария и Малахи, а также Даниэль, Эзра, Нехемия, Мордехай, Зерубавель и многие другие. Всего сто двадцать человек.

В Талмуде (трактат Йома 69) читаем: "Почему они названы мужами Великого собрания? Потому что вернули прежнее величие. Моше (в свое время) сказал (обращаясь к Всевышнему): "Б-г великий, сильный и страшный". Потом Йирмеяу сказал: "Б-г великий и сильный", — но не добавил "страшный". Потом Даниэль сказал: "Б-г великий и страшный", — но не добавил "сильный". Однако мужи Великого собрания сказали: "Неверно. Есть и сила, и страх. Иначе, как без страха перед Всевышним смог бы выжить один народ (рассеянный) среди остальных?" И вернули прежнее величие, сказав: "Б-г великий, сильный и страшный".

Здесь требуется объяснение. Ни Йирмеяу, ни Даниэль не сомневались в силе и величии Творца. Талмуд указывает не на свойства Б-га, а на Его атрибуты, что не одно и то же. Тема сложная и философская, здесь нет места на ней останавливаться. Укажем только, что под атрибутами понимаются проявления Творца в нашем мире. Не то, чем Он на самом деле является (мы не можем представить и понять Его бесконечность, поскольку сами конечны во времени и в пространстве), а то, чем Он нам представляется в том или ином явлении. Когда вавилоняне разрушают Храм и глумятся над его святынями, пророк отмечает, что грозное умение Всемогущего внушать людям страх и ужас отныне не проявляется в мире впрямую (почему? — другой разговор), и выпускает из своей молитвы соответствующий атрибут. Но мудрецы Великого собрания, видя неуничтожимость народа Израиля, поправляют: сила и величие Творца проявляются даже теперь — хотя и в скрытой форме ("вот овца живет сотни лет в окружении семидесяти злобных волков, и они бессильны причинить ей вред").

В задачи Великого собрания, помимо очень важных функций высшей судебной инстанции, прежде всего входило разрешение всех сомнительных и спорных вопросов Устного учения, а также забота о соблюдении и изучении Торы и точной передаче ее следующему поколению. Все это нашло отражение в известном предписании-афоризме, родившемся в стенах Великого собрания и приведенном в Пирке Авот (1:1): "Судите обдуманно, принимайте больше учеников и создавайте ограду для закона".

Мудрецы того поколения не могли не заметить перемен, которые происходили в народе. Хотя Храм и был восстановлен, и служба в нем шла своим чередом, как и в Первом храме до разрушения, все же Шхины, ощущения Б-жественного присутствия в Храме, уже не было. Открытые, явные чудеса, постоянно происходившие в Первом храме, во Втором не появились. Среди членов Великого собрания оставалось несколько пророков, но все они начали пророчествовать еще в эпоху Первого храма, — новые не появлялись. Пророчество, удивительное явление непосредственного контакта человека с Б-гом, сходило на нет и вот-вот должно было исчезнуть; это чувствовали и сами пророки. Иными словами, Всевышний проявлял Свою власть в мире все меньше и меньше, процесс "сокрытия лица" (когда Всевышний как бы удаляется от людей, скрываясь за завесами) набирал силу.

Чем в большей степени Творец, Источник света и совершенства, скрывает Свое лицо, тем больше мир погружается во мрак, тем больше изъянов и недостатков накапливаются в нем. В первую очередь это сказывается на людской мудрости. Если раньше, в эпоху "открытия лица" (в эру пророчеств), Б-жественный разум изливался на людей, наделяя их колоссальной мудростью, то отныне людской разум начинает слабеть, и великих мудрецов в каждом поколении становится все меньше. То, что еще вчера казалось простым и очевидным, сегодня становится сложным и, чтобы быть понятым, требует от человека напряжения всех его интеллектуальных сил.

Эту резкую деградацию не могли не заметить мужи Великого собрания, которые, подобно врачу, прописывающему лекарства слабеющему на глазах больному, постарались "выписать рецепт" следующим поколениям. Текст предписания мы уже привели. Вот комментарий.

1. "Судите обдуманно, неспеша", — сказали они судьям. Понятно, что они не сомневались в том, что судья знает законы. Однако его решение в большинстве случаев не сводится к цитированию подходящего параграфа; жизненные ситуации, возникающие в суде, неизмеримо сложнее любых, самых подробно разработанных законов. Поэтому судья должен уметь анализировать конкретную ситуацию, "примеряя" ее к модели, которая уже содержится в законе. Ослабление мудрости может привести к ошибкам (когда о ситуации судят на основании совсем другого закона). А потому мужи Великого собрания предостерегли: судите обдуманно, снова и снова проверяйте предварительные решения, подвергайте сомнению собственные умозаключения.

2. "Принимайте побольше учеников". Если становится меньше великих учителей, то сохранить Тору можно только путем увеличения их количества. Что не поймет один — поймет другой. Что не сможет передать этот — передаст его товарищ. Вместе легче добраться до истины, легче обеспечить преемственность.

3. "Создавайте ограду вокруг закона". Эти слова обращены к членам Санедрина и касаются исполнения народом заповедей. Прежде люди находились на таком уровне интеллекта, когда каждый их поступок предварительно тщательно обдумывался и взвешивался. При этом, понятно, не могло быть опасений, что человек по ошибке или из-за невнимательности непреднамеренно нарушит закон Торы. Но теперь с каждым новым поколением разум людей слабеет, и все больше поступков совершается или автоматически, машинально, или под влиянием чувств и эмоций, когда человек не утруждает себя лишними раздумьями. У руководителей народа возникают серьезные опасения относительно способности людей и дальше следовать указаниям Торы. Поэтому мужи Великого собрания занялись "возведением ограды" вокруг Закона (подобно саперу, который ограждает указателями минное поле не там, где оно заканчивается, а чуть впереди, в нескольких метрах перед ним, чтобы шаг того, кто выйдет по невнимательности за ограду, не привел к трагедии).

Согласно этой логике, следует запретить такие разрешенные Торой действия, которые могут привести невнимательного человека к нарушению запрета. Например, Тора запрещает есть мясо скотины, сваренное с молоком, но мясо птицы с тем же молоком — разрешает. Однако мудрецы опасаются, что по ошибке человек решит: "Куриный шницель со сметаной есть разрешено, но чем говяжий бифштекс отличается от куриного? Вкус, цвет, калорийность почти те же. Раз разрешен куриный, то не запрещен и говяжий! К тому же в тексте Торы ничего не сказано о говядине, там разговор идет о козленке". Опасаясь подобных "рассуждений", мудрецы запретили есть птицу с молоком, возведя тем самым "ограду вокруг закона".

Приведем еще один пример. По закону Торы в субботу торговать можно. Но теперь мудрецы справедливо опасались, что продавец, не подумав, машинально запишет проданный товар в свою книгу, как он это делает десятки раз каждый день, торгуя в долг, а только потом вспомнит, что сегодня суббота и писать нельзя. Поэтому субботняя торговля была запрещена.

Подобные новые законы начали активно вводить именно мужи Великого собрания. Известные как гзерот де-рабанан, постановления наших учителей, они подлежат безусловному выполнению, поскольку сама Тора предписывает (Дварим 17:11): "От указания, которое они (судьи или мудрецы твоего поколения) дадут тебе, не уклоняйся ни вправо, ни влево".

С мужами Великого собрания связаны и другого рода постановления. Так, они определили порядок и текст обязательных для всех молитв и благословений, канонизировали текст Танаха, а также сделали многое другое, о чем написано достаточно книг... Но время не ждет. История неумолимо движется дальше, и мы должны перейти к следующему звену в цепочке поколений.

"Шимон Ацадик (Шимон-Праведник) — один из последних мужей Великого собрания", - говорит мишна в Пирке Авот. Пережив всех своих товарищей, великий учитель оказался по сути единственным связующим звеном между Великим собранием и следующим поколением. Цепь получается, когда два звена соединяются между собой третьим. Так же строится и живая связь поколений - через людей, живущих и действующих в предыдущем и в последующем поколениях.

Шимон Ацадик был не просто великим ученым, на протяжении сорока лет он занимал пост первосвященника в Иерусалимском храме. Все годы его жизни, как и встарь, там происходило еще много чудес, свидетельствовавших, что Шхина (Б-жественное присутствие) все еще обитает в Храме. С его смертью чудеса окончательно прекратились.

Но снова нас подгоняет бег истории. Мы входим в эпоху бурных перемен и мировых катаклизмов. Персидская держава терпит сокрушительное поражение под ударами греческой армии Александра Македонского. Завоевав всю Малую Азию, Сирию и Финикию, греки победным маршем входят в Эрец Исраэль. Еще во время осады финикийского города Цур (современный Тир) Александр потребовал от всех местных народов снабдить его войска провиантом и подкреплением, на что Иерусалимские власти ответили отказом, мотивируя свои действия клятвой верности, которую они дали персидскому царю. Разделавшись с Цуром, Александр Македонский двинулся на Иерусалим, желая наказать евреев за непослушание. Его гнев, возможно, подогревался соседними народами, славшими доносы на своих врагов-евреев. Так они поступали еще при персидском царе во время строительства Храма.

Услышав о приближающейся беде, Шимон Ацадик, во главе делегации почетных жителей Иерусалима, вышел навстречу прославленному завоевателю, чтобы умиротворить его. Встреча произошла в Шаронской долине. Ждать можно было чего угодно, но произошло самое неожиданное: Александр, спрыгнув с колесницы, преклонил колено перед первосвященником. "Образ этого человека не раз являлся мне в битвах и предвещал победу", — объяснил царь потрясенным македонцам. Предание рассказывает, что Александра проводили в Иерусалим, где он осыпал евреев царскими милостями и, посетив Храм, нашел его архитектуру и убранство достойными внимания. Лишь посоветовал поставить где-нибудь на видном месте его царский бюст. Священники предложили вместо этого нечто другое, более, по их мнению, существенное для увековечивания памяти великого Александра: всех мальчиков, которые родятся в этом году, назовут его именем. Полководец согласился. Так имя Александр вошло в число еврейских имен.

Ученики Шимона Ацадика действовали в эллинистическую эпоху, когда Иудеей правили сирийские греки. (Сирия, как известно, была одной из частей, на которые распалась империя Александра.) На посту главы Санедрина находился тогда преемник Шимона, Антигон из города Сохо. При нем в народе Израиля возникли первые секты: цедукеи, эссеи и др., — очевидно, под влиянием эллинизма, распространившегося на Востоке. Эти секты отличались друг от друга большим разнообразием во всем,

кроме одного: все они отвергали традиции Устной Торы, полученные из рук предыдущих поколений. Отныне мудрецам приходилось не только заботиться о том, как обучить Торе подрастающее поколение, но и о том, как дать отпор мощному натиску фальсификаторов и реформаторов всех мастей.

Положение осложнилось еще больше с появлением движения митьявним, т. е. эллинизированных евреев (от слова леитъявен, "огречиться"; Яван — Греция). "Золотая молодежь" аристократических семей, в том числе из священнических родов (коаним), начала перенимать греческие нравы, взгляды на жизнь и обычаи. Началось все с невинного увлечения атлетикой и гимнастикой, завезенными греками на восток, а кончилось тотальным отходом от заповедей Торы. Театр, олимпиады, философские диспуты, пиры — вот, что увлекало пресыщенную молодежь той эпохи. Нельзя держаться за старые обряды, — утверждали идеологи эллинизации, — мы живем не в эпоху мрачного древневековья, а в "золотой век" греческой цивилизации, когда человек становится "мерилом всех вещей", когда мир, постепенно отказываясь от строгой пуританской морали, обращается к идеалам красоты, поскольку начинает понимать, что религиозные ограничения мешают раскрытию в человеке истинных талантов.

Со временем эллинисты захотели встать во главе всего народа, чтобы вывести его из провинциальной убогости к прямой дороге в "светлое будущее", под которым они понимали приобщение к великолепной культуре Греции. Но быстро убедились, что народ не вдохновляется их идеями. И, поскольку мирные попытки просвещения и цивилизации не увенчались успехом, они решили прибегнуть к силе, а потому обратились к сирийскому царю Антиоху Эпифану с просьбой помочь им привить греческий образ жизни темным еврейским массам, суля царю щед-рую компенсацию из сокровищ Иерусалимского храма. Антиох, не возражая против сокровищ, послал войска в помощь партии эллинистов. Однако результат получился неожиданным: если до сих пор сопротивление народа было пассивным, то теперь вспыхнуло настоящее восстание, поднятое семьей священника Матитьяу из города Модиин. Началась долгая эпоха макавейских войн, которая завершилась полной победой над эллинизаторами и войсками греческих правителей, неоднократно приходившими из Сирии. То была победа, вернувшая евреям религиозную свободу.

Современниками тех войн была пара мудрецов, стоявшая во главе Санедрина. Оба — ученики Антигона из Сохо. Одного звали Йоси бен Йоэзер, другого — Йоси бен Йоханан. Йоси бен Йоэзер погиб во время резни, устроенной греками в Иерусалиме. Талмуд рассказывает, что когда его вели на казнь, его племянник, примкнувший к эллинизаторам, пытался уговорить дядю отказаться от Торы. "Разве кто-нибудь служил Всевышнему преданнее, чем ты? — спросил он. — И вот, что ты получаешь в награду!" — "Если такая участь постигает исполняющих Его волю, то что будет с нарушающими?" — ответил мудрец.

С Йоси бен Йоэзер и Йоси бен Йоханан начинается период "пар". В отличие от предыдущих поколений, во главе мудрецов отныне стояли двое: к уже существующей должности Ав Бейт Дин (глава Верховного Суда, Санедрина) добавилась новая — Носи, председатель Санедрина. Ав Бейт Дин, как и прежде, руководил судейской работой высшего центра, разрешавшего все спорные и сомнительные вопросы Закона. Перед народом от лица Санедрина выступал председатель, Наси. Раньше это делали первосвященники, управлявшие народом на основе решений суда. Но в последнее время на эллинизированных священников полагаться стало нельзя, а потому мудрецы выбирали из своей среды Наси, представлявшего Санедрин перед народом.

Следующая пара — Йеошуа бен Прахия и Нитай Арбели. Они встали во главе Санедрина после гибели Йеуды Макавея, одного из сыновей Матитьяу, самого прославленного из них. После него политическая власть в стране перешла к его братьям: сначала к Йоханану, потом к Шимону, добившемуся в 141 году до н. э. полной независимости от греков.

Много замечательных учеников воспитали эти мудрецы. Но была и неудача: одного из учеников (по имени Ешу из города Нацерета, по-русски — Назарета) пришлось удалить из ешивы за недостойное поведение. Он обиделся — и вскоре стал основателем нового движения, христианства, принесшего затем столько страданий еврейскому народу.

После убийства Шимона Макавея власть в стране перешла к его сыну Йоханану Гиркану, которого назначили первосвященником в 135 г. до н. э. Он старался быть "образцовым" царем в общепринятом понимании этого слова, т. е. вел войны, направленные на расширение своего царства и укрепление своего могущества. Одна из военных кампаний кончилась очень печально: завоевав область Идумею, он силой заставил ее жителей принять гиюр (перейти в еврейство) — шаг, полностью противоречащий закону Торы. Этот опрометчивый поступок принес в дальнейшем большие несчастья всем евреям и в частности потомкам самого Йоханана Гиркана. Во внутренней жизни страны тоже настали тяжелые времена, начались разброд, борьба за власть между партиями, кровавые раздоры.

Первая партия — цедуким, или цедукеи. Мы уже упоминали о том, что эта секта возникла еще до макавейских войн. Ее члены отрицали Устную Тору, пытаясь навязать народу исполнение заповедей на основе буквального понимания текста Письменной Торы. Более того, они фактически отвергали все постановления мудрецов, считая их противоречащими принципам Торы. Во времена Йоханана Гиркана подобные взгляды широко распространились среди элиты еврейского народа, в том числе среди священников, которые решили повторить попытку возрождения старых идей эллинистов. Такова была партия цедукеев — немногочисленная, но влиятельная и стремящаяся к еще большему влиянию и власти.

Вторая партия называлась прушим ("отделившиеся"). То были мудрецы, верные традиции Устной Торы и не принимавшие новаторства цедукеев и других сектантов. Почему они назывались прушим, от кого они отделились? Как и подобает богобоязненным евреям, они продолжали изо дня в день тщательно соблюдать все законы Торы. И даже больше того, что требовалось по закону. Например, они взяли на себя строгое соблюдение правил ритуальной чистоты, которые Тора в эпоху Храма предписывает только коэнам-священникам, а также всем, кто входит на территорию Храма или ест мясо жертвенных животных. Прушим старались все время быть в состоянии ритуальной чистоты, в отличие от простого народа, придерживающегося только буквы закона. В этом и состояло "отделение" прушим, их отдаление от масс в целях ритуальной чистоты.

Казалось, можно было ожидать болезненной реакции народа на потерявших с ним связь мудрецов, однако дальнейшие события борьбы между прушим и цедуким показали, что народ поддерживал именно мудрецов, а не политиков, рвущихся к власти. Хотя, конечно, находились и такие, кого поведение прушим задевало и выводило из себя, кому оно казалось заносчивым. Таких людей называли ам аарец ("народ земли"), простолюдины, невежды. В особенности отличились авторы христианских сочинений, так называемых евангелий, превративших слово прушим (в их греческой транскрипции — фарисеи) в ругательное слово, обозначающее двуличных лицемеров. Любопытно, что во многих местах в евангелиях упоминается ставшее устойчивым словосочетание "фарисеи и книжники", в котором нельзя не услышать презрения человека "от сохи" к "паршивому интеллигенту". Мы же, слыша слово "фарисеи", должны помнить, что весь еврейский образ мысли и жизни, все здание иудаизма, донесли до нас именно так называемые фарисеи.

Партия цедуким упорно боролась за расширение своего влияния. Под конец жизни царя Йоханана Гиркана (104 г. до н. э.) ей удалось склонить его на свою сторону. Царь созвал Санедрин из цедуким (скорее всего, полностью распустив прежний). Борьба достигла апогея в годы царствования сына Йоханана Гиркана — Александра Яная, который был женат на Шлом-Цийон, праведной и благородной женщине. Брат царицы, Шимон бен Шетах, руководил Санедрином вместе со своим напарником Йеудой бен Табай. Оба были учениками Йеошуа бен Прахия и Нитая Арбели. Пользуясь поддержкой царицы и покровительством царя, занятого военно-политическими проблемами, Шимон бен Шетах сумел вытеснить цедуким из Санедрина. И до поры до времени все шло хорошо, тем более, что мудрецам всячески содействовал заместитель первосвященника Йеошуа бен Гамла. (Пост первосвященника занимал сам Янай, коэн по происхождению, но поскольку, исполняя обязанности царя, он часто отлучался, его замещал Йеошуа бен Гамла.)

С именами Шимона бен Шетах и Йеошуа бен Гамла связано создание регулярных школ в Израиле. Рассказывая об этом периоде, историки обычно переходят на язык эпического восторга: шутка ли, в еврейском народе школы организованы более двух тысяч лет назад, в то время как в современной Европе им от силы полтора столетия, разве это не причина для проявления национальной гордости? Незадачливые историки даже не подозревают, насколько скорбной была причина организации школ. Раньше каждый отец сам заботился об обучении своего сына: учил его сам или нанимал учителя. Ибо образование детей было обязательным, как выполнение родителями одной из самых важных заповедей Торы. Всегда находились люди, которые по собственной инициативе заботились об обучении сирот. Однако настал момент, когда обучение сирот стало проблематичным. "У кого был отец — обучался Торе, у кого не было отца — не обучался" (трактат Бава Батра 21а). Поэтому Шимон бен Шетах постановил организовать общественные учебные заведения с тем, чтобы каждый мог получить образование. Сначала открыли школу в Иерусалиме, затем в провинции. Наконец, первосвященник Йеошуа бен Гамла добился обязательного открытия общественных школ в каждом городе. "Следует вспоминать о Йеошуа бен Гамла добром, потому что, если бы не он, забылась бы Тора в Израиле", — так сказали о нем наши мудрецы.

Как видим, первые года правления Яная были довольно плодотворными. Однако цедуким, чувствуя, что постепенно теряют свое влияние, старались спровоцировать ссору между царем и учителями народа. Вскоре им предоставился случай: в народе распространился слух, будто мать Яная провела еще до его рождения некоторое время в плену у греков в годы одной из многочисленных макавейских войн; а по закону Устной Торы сын такой женщины не может исполнять обязанности священника; Янай же, как мы уже упомянули, взял на себя роль первосвященника. И вот, когда Янай устроил пир в честь своих военных побед, один из цедуким посоветовал ему явиться не в царской короне, а в венце первосвященника, зная, что это вызовет недовольство мудрецов. Так и случилось, один из старцев не выдержал и заявил: "Царь Янай, достаточно тебе царской короны, оставь венец первосвященника потомкам Аарона!" Царь страшно обиделся, велел казнить многих мудрецов и ввел на их место в Санедрине цедуким, причем сам открыто перешел на их сторону.

И еще один эпизод той драматической эпохи. Как было заведено из года в год, в праздник Сукот в Храме при огромном стечении народа с большой радостью исполнялся обряд возлияния воды на жертвенник. Но цедуким отрицали его значимость и обязательность, объясняя, что, поскольку в Письменной Торе о нем ничего не говорится, то его источник — Устная Тора, а потому они этот ритуал не приемлют. И вот, однажды, Янай, ведя службу в Храме, вместо того чтобы возлить воду на жертвенник, демонстративно выплеснул ее на пол. Возмущенный народ забросал царя этрогами, которые держал в руках. Царь ожидал такой реакции, и в ответ наемные солдаты Яная бросились на толпу, обнажив мечи. Произошла кровавая резня.

Впрочем, отношения между Янаем и Шимоном бен Шетах испортились скорей всего еще раньше, когда Шимон, председательствуя на судебном заседании по рассмотрению дела одного из царских рабов, обвиняемого в убийстве, потребовал от царя прийти в суд и, в соответствии с законом, стоя дать свидетельские показания. Янай явился, но заносчиво заявил, что стоять перед судом согласен только по решению всех членов Санедрина, а не одного председателя. Как поступили судьи? Они смолчали.

Шимон прекрасно понимал, чем кончится его противостояние с царем, который не остановился перед убийством многих мудрецов и перед резней, учиненной царской опричней в Храме. Как и его товарищ Йеуда бен Табай, укрывшийся в египетской Александрии, Шимон решил на время исчезнуть. В стране тем временем разразилась гражданская война. Многие из народа примкнули к прушим и, мстя Янаю за кровь, пролитую в праздник Сукот, попытались силой сбросить его с престола. На стороне царя выступила его наемная армия. Жестокие бои продолжались до самой смерти царя в 76 г. до н. э. По дошедшему до нас преданию, в последние часы жизни Янай раскаялся во всех злодеяниях и велел передать свое тело мудрецам — пусть сделают с ним, что хотят. Те не стали мстить мертвому монарху и похоронили его с царскими почестями.

Власть в стране перешла к вдовствующей царице Шлом-Цийон. Она вернула из изгнания Шимона бен Шетах и Йеуду бен Табай, снова вставших во главе Санедрина, которому были возвращены все былые полномочия (так что власть в стране фактически снова перешла в руки мудрецов). Их преемниками стали Шмая и Автальон, начавшие свою деятельность в последние годы мира и благополучия в Иудее — еще при царице Шлом-Цийон. Талмуд рассказывает, что они оба были потомками геров (прозелитов). Сохранился рассказ, который доносит до нас обстановку тех дней, а заодно дает представление о людских характерах. Однажды на исходе Йом Кипура толпа сопровождала первосвященника, проведшего тяжелейшую службу в Храме, к его дому; так поступали всегда, не отошли от обычая и на этот раз. И вот, случилось, что ту улицу пересекали Шмая и Автальон. Толпа тут же бросила первосвященника и последовала за мудрецами. Уязвленный первосвященник саркастически приветствовал мудрецов (намекая на их происхождение): "Да идут дети чужеземцев с миром". Шмая и Автальон не смутились и ответили: "Пусть идут с миром дети чужеземцев, продолжающие дело Аарона (учившего всех стремиться к миру), то дело, которым пренебрегают его потомки".

У Шмаи и Автальона учился Илель, уроженец Вавилона, впоследствии ставший известнейшим еврейским мудрецом. Обычно современные историки, пишущие об этом периоде нашей истории, занимаются исключительно теми событиями, что происходили в Земле Израиля, но не стоит забывать, что тогда достаточно большая часть народа продолжала жить в Вавилонии, куда евреи попали после разрушения Первого храма. Там люди жили налаженной еврейской жизнью, причем изучение Торы велось на таком высоком уровне, что Илель, придя в Иерусалим, смог сразу же войти в круг учеников Шмаи и Автальона, крупнейших мудрецов своего времени. Помогли ему в том и его личные качества.

Известен такой рассказ. Средств к существованию у молодого "вавилонца" почти не было. Выполняя тяжелую физическую работу по найму, он зарабатывал несколько грошей в день, из которых половину тратил на содержание семьи, а вторую половину платил за право входа в ешиву. Рассказывают, что однажды, когда у него не хватило денег на вход, он поднялся на крышу и, чтобы слышать урок, прильнул к самому верхнему окну. Дело было зимним вечером в канун субботы, шел сильный снег. Шмая обратился к своему товарищу: "Брат Автальон,

обычно в это время всегда светло, а сегодня сумрачно". Посмотрели наверх и увидели силуэт человека на крыше. Поднявшись, обнаружили засыпанного снегом и полуживого от холода Илеля.

Вскоре Илель прерывает учебу и возвращается в Вавилон. О причинах его возвращения на родину можно только догадываться. Скорей всего их надо искать в "смутном времени", которое переживала тогда Страна Израиля и которое сопровождалось беспорядками в городах и экономическими неурядицами. Так или иначе, молодой, но подающий надежды ученый покидает Иерусалим.

Что происходило в Доме Учения, мы более или менее знаем. Его атмосфера дошла до нас в тех свидетельствах, которые передавались в поколениях и были зафиксированы в Мишне и Талмуде в более позднее время. Но что творилось снаружи? Поэтому давайте выйдем из уютного Бейт-Мидраша Шмаи и Автальона, чтобы посмотреть, какими событиями живет иерусалимская улица. Многие из нас знакомы с той эпохой по историческим книгам, поэтому нельзя сказать, что все, что мы увидим, неожиданно. Но странное ощущение: сравнивая атмосферу, царившую внутри Дома Учения, с той, что мы видим снаружи, невольно начинаешь думать, будто народ живет в двух параллельных историях, в двух непересекающихся плоскостях. С одной стороны, — "академическая" работа, с другой, - бурные события, в которых участвуют цари, партии, кланы, полководцы, просто авантюристы от политики; кто-то плетет интриги, призывает к бунту, кто-то заключает союзы, кого-то предают, убивают, возносят к высотам власти, чтобы снова сбросить. Повсеместны казни, кровь, доносы, коалиции, противостояния, тонкая дипломатия, победы, поражения, самопожертвования и предательства. Словом, идет нормальная жизнь нормального государства. Все, как описывается в книгах Иосифа Флавия и в пересказах поздних историков.

В Бейт-Мидраше тоже бушуют страсти, но их природа иная. Здесь увлечены не политикой и выгодой, с ней связанной, а поиском истины и идеала. Кажется, что эта ученая жизнь, несколько отстраненная от быта народа, протекает на другой планете, в другом веке. Однако наш Бейт-Мидраш находится на той же самой иерусалимской улице, на которой происходят все бурные эпизоды, описанные бесстрастной рукой придворного императорского историка.

Да, времена Шимона бен Шетах безвозвратно прошли. Мудрецы не оказывают более никакого влияния на политические события — то ли потому что потеряли свой "общественный вес", то ли потому что не хотят заниматься политикой, понимая тщетность усилий в этой области. Так или иначе в израильском обществе, раздираемом партийной борьбой, начинает формироваться новая социальная группа — широкая община мудрецов, их учеников и последователей. Они как бы возвели для себя "государство в государстве". Тора покинула открытую сцену.

А что конкретно происходит вне академий? "Золотой век" праведной царицы Шлом-Цийон закончился с ее смертью в 67 г. до н. э. Два ее сына, Гиркан и Аристобул, попавшие под влияние цедуким, сразу же начали вести между собой борьбу за престол, в дальнейшем не раз доходившую до кровопролития. Санедрин сохранял нейтралитет, наблюдая, как римский спрут все ближе подтягивает свои щупальца к Святой земле. Уже и Помпеи в ходе войны с армянами ввел легионы в соседнюю Сирию. Одним словом, приближалась развязка.

"Поразит тебя Г-сподь сумасшествием, слепотой и оцепенением. Ощупью будешь ходить в полдень, как ощупью ходит слепой во мраке" (Дварим 28:28-29), — так предостерегает Тора всех, кто отходит от соблюдения ее заповедей. Рамбан и другие комментаторы указывают, что приведенный стих является конкретным пророчеством именно описываемой эпохи: только слепотой можно объяснить действия двух престолонаследников, которые в пылу междоусобной борьбы, не видя приближающейся опасности, обратились к Помпею с просьбой рассудить их. Кончился "третейский" суд печально: Помпеи, введя свои войска в Иерусалим в 63 г. до н. э., первым делом для острастки устроил резню, упразднил Санедрин и утвердил Гиркана первосвященником и этнархом (номинальным правителем), а Аристобула с группой его близких сторонников сослал в Рим. "Отведет Г-сподь тебя и твоего царя, которого ты поставишь над собой, к народу, которого не знал ни ты, ни твои отцы" (там же 28:36). Так бесславно закончилась независимость еврейского государства, ставшего отныне заурядным протекторатом с подчинением римскому наместнику Сирии.

Мира новый расклад сил не принес. Равновесие сложилось слишком неустойчивое. Политические карусели раскручивались все сильнее и сильнее, эпохальные события следовали одно за другим. В Риме шла гражданская война между Помпеем и Юлием Цезарем. Аристобул, не расставшийся с мыслью вернуться к власти, решил воспользоваться ситуацией — и проиграл окончательно. В Сирию вторглись парфяне, на Святой Земле снова объявились римские легионы. Все сопровождалось погромами, убийствами и грабежами.

И вот на этом богатом событиями фоне вдруг вырастает новая зловещая фигура - некий молодой человек с очень незаурядными способностями, бешеным честолюбием и удивительным отсутствием моральных принципов. Звали его Ирод. Отец его, Антипатр, принадлежал к идумейской знати, прошедшей насильственный гиюр во времена Йоханана Гиркана. Быстро приобретя покровителей в правящих кругах Иерусалима, Антипатр стал прокладывать дорогу наверх своему сыну, не брезгая никакими средствами. Ирод стяжал себе сначала известность, потом влияние, затем деньги и, наконец, власть. Удачный маневр во время римско-парфянской войны привел к тому, что римляне провозгласили Ирода царем Иудеи - настолько он показался им удобным — и дали ему войско для "освобождения" Иерусалима. Так свершилось самое худшее: идумей, потомок Эсава, брата-врага нашего отца Яакова, прошедший фиктивный гиюр и ненавидевший евреев, стал царем в Иерусалиме. "Пришелец, который в твоей среде, станет возвышаться над тобой выше и выше, а ты будешь опускаться ниже и ниже" (Дварим 28:43).

Воцарившись, Ирод предпринял шаги по укреплению своего положения. Чтобы дать легитимацию своей власти, он сделал попытку породниться с царским родом Хашмонеев (они же Макавеи), а затем одного за другим убрал всех претендентов на трон. Таким был страшный конец рода, спасшего когда-то еврейский народ от ассимиляции в эллинистическом мире. Рамбан в своем комментарии к Торе указывает, что наказание пришло потомкам священника Матитьяу за узурпацию царской власти, принадлежащей по закону только роду царя Давида, в то время как Хашмонеи были потомками Аарона, брата Моше, т. е. священниками Храма, кознами. И вот, потомок идумеев, опрометчиво обращенных в иудаизм внуком Матитьяу, расправился с последними потомками этого рода и унаследовал их трон.

Как принято у тиранов, Ирод планомерно уничтожал всех, кто мог представить хоть какую-нибудь угрозу его власти. Одними из первых пали бывшие руководители Санедрина, которые много лет назад, в начале его карьеры попытались осудить его за убийство. Такие вещи деспоты не прощают! Установив режим, который мы зовем тоталитарным, Ирод правил по знакомым нам правилам: уничтожаются один слой населения за другим. Как ножом, срезается пласт за пластом. Наконец, Ирод добрался и до собственной семьи: поочередно убиваются жена и три сына, — и все по подозрению в заговоре против него.

Современниками этого чудовища были Илель и Шамай - последняя из пар, стоявшая во главе мудрецов Торы. Про Илеля разговор мы уже начали. Он вернулся в Эрец Исраэль из Вавилона в 30 г. до н. э. В тот год канун праздника Песах выпал на субботу, что не случалось уже много лет. Возник алахический (связанный с алахой, еврейским Законом) вопрос, как совершить пасхальное жертвоприношение в Храме. Дело в том, что ежедневная жертва тамид приносится и в обычный день, и в субботу, но что делать с пасхальной жертвой? Можно ли ее приносить в субботу? Здесь разошлись мнения ученых Бейт-Мидраша, центральной ешивы, занявшей место Санедрина, упраздненного римлянами. Было высказано много аргументов за и против, но хотелось услышать традиционное решение вопроса, которое было бы получено от предыдущих поколений и восходило к Синаю. Такого вывода никто не помнил.

Наконец кто-то сказал, что на улицах города видели вернувшегося вавилонца Илеля, самого талантливого ученика Шмаи и Автальона. За ним послали, и он подтвердил от имени своих великих учителей, что пасхальная жертва приносится в субботу. Причем не просто подтвердил, а привел убедительные доказательства. Выслушав Илеля, тогдашние руководители Бейт-Мидраша, мудрецы из семейства Бней-Бетера (тоже вавилоняне по "стране исхода", принявшие бразды правления после смерти Шмаи и Автальона), встали и усадили Илеля на председательское место, немедленно провозгласив его "Наси Исраэль", руководителем Израиля.

Статус Наси приобрел особенную важность в глазах евреев после роспуска римской властью Верховного суда. Теперь эта авторитетная должность связывалась с руководством Центральной ешивы. Став Наси, Илель решил следовать советам своих учителей, которые призывали настоящих ученых отдалиться от власть имущих и не вмешиваться в политические дрязги, тем более в такие опасные времена. Шмая говорил: "Не ищи знакомства с властями (не заигрывай с ними)". Автальон предостерегал: Мудрецы, будьте осторожны в своих речах", - ибо они Дойдут до властей. Так и поступал Илель, возглавивший Бейт~Мидраш, основанный его учителями и давно ставший своего рода "государством в государстве".

Кстати, параллельно с этой академией мудрецов действовала другая ешива — под руководством великого ученого Шамая. Оба мудреца предпочли не объединяться одну большую ешиву, - под властью Ирода так было безопасней. Руководя своей ешивой, Шамай приобрел славу второго человека в государстве Торы. Несомненно, приоритет принадлежал Илелю, — благодаря его удивительным качествам и несомненным заслугам. В Талмуде приводятся рассказы, свидетельствующие о поразительном уровне некоторых черт его личности: миролюбии, скромности, кротости и иронизирующей мудрости, с которой мы знакомимся в россыпи ярких и отшлифованных до бриллиантового сияния афоризмов, оставшихся после него.

Один из рассказов Талмуда повествует, как однажды к нему пришел язычник, решивший перейти в иудаизм, но с условием принять только Письменную Тору (вполне в духе того времени, когда борьба между цедуким и прушим была в разгаре). Прежде он уже обращался с аналогичным предложением к Шамаю, но, как и следовало ожидать, наткнулся на твердый отказ. Шамай, действительно, был очень тверд и требователен — и к себе, и другим. В отличие от Шамая, Илель, на удивление, ласково принял язычника с его странным решением (из двух Тор принять Письменную, но не Устную) и первым делом дал ему урок иврита, т. е. стал учить его еврейскому алфавиту: алеф, бет, гимел, и т. д. На другой день он напис тот же алфавит, только в обратном порядке, но букв! прочитал как вчера.

— Учитель, ты ошибся! — заявил ученик. — Вот алеф, вот бет, так ты сам объяснил на первом уроке.

— Откуда ты знаешь, что вчерашний порядок букв более правильный, чем нынешний? Ты поверил мне вче-| ра. Точно так поверь мне по поводу Устного закона!

Так, просто и ясно, объяснил Илель язычнику, насколько нелогично его неверие в Устную Тору. Ведь бе устной традиции нельзя прочитать ни одного слова Письменной Торе. Но если доверять грамматике — которой нет в тексте Пятикнижия, — то почему не доверить всему Устному учению? По крайней мере, не стоит утверждать, что можно обойтись полностью без Устного закона. Это нелепо.

Другой рассказ повествует о том, как два не очень умных человека поспорили на большую сумму денег, можно ли вывести Илеля из терпения. Один из них явился в дом Илеля в пятницу после полудня — как раз когда тот мылся перед субботой — и стал требовать встречи с учителем всего Израиля. Илель поспешно оделся и вышел к посетителю, но тот задал какой-то глупый вопрос, специально для того чтобы вывести Илеля из себя. Мудрец похвалил его за серьезность вопроса и ответил ему со всей обстоятельностью. Посетитель ушел, Илель вернулся к прерванному занятию, но тот вдруг вернулся — и вся сцена повторилась. Так произошло несколько раз. Странный посетитель ходил туда и обратно, мешая Илелю готовиться к субботе и отвлекая его своими бестолковыми разговорами. Мудрец раз за разом терпеливо отвечал ему, ни чем не выказывая раздраженности; более того, он на самом деле продолжал дружелюбно относиться к этому странному посетителю. Солнце неумолимо клонилось к закату, суббота подступала, а вопросам не было конца. Рассказ кончается тем, что взбесился сам посетитель, понявший, что деньги, поставленные на спор, пропали окончательно.

О скромности Илеля свидетельствует и другая история: закон Торы гласит, что бедняку, обратившемуся за помощью, следует дать все, в чем он нуждается (если он не просит и у других тоже). Когда к Илелю обратился обнищавший сын богатых родителей, он, будучи в ту пору уже состоятельным человеком, за свой счет приобрел ему не только все необходимое, но достал даже предметы роскоши, без которых тот по привычке не мог обходиться, в том числе лошадь и слугу, чтобы сопровождал его в пути. Однажды темным вечером не нашлось никого, кто мог бы идти впереди избалованного бедняги, и Илель, всеми почитаемый Наси, сам побежал впереди лошади. Почему? Потому что потерявший страдает больше, чем тот, у кого и раньше ничего не было.

В высказываниях Илеля можно найти те же специфические приемы и способы вывода, которыми пользовались ученые во времена Мишны и Талмуда.

— Куда ты спешишь, учитель? - спросили однажды Илеля его ученики после занятий.

— Совершить одно в высшей степени Б-гоугодное дело, — ответил он.

— Какое именно?

— Искупаться.

— Разве купание — Б-гоугодное дело?

— Бесспорно. Посмотрите на статуи царей в языческих цирках, на стадионах и на улицах. По указанию властей к ним приставлен особый служитель, который их моет и чистит, за что не только получает плату, но и пользуется почетом среди людей, как человек, несущий важную службу. Тем более должен содержать в чистоте свое тело человек, созданный по образу и подобию Б-га...

Таким был Наси Илель. А что мы знаем о его современнике и соратнике Шамае? Талмуд всюду подчеркивает разницу между ними. Илель зовется кротким, а для Шамая употребляют еврейское слово капдан. Многие историки, превратно поняв это слово, рисуют перед нами строгого педанта и ригориста, вечно хмурого и чрезмерно требовательного. Нет ничего более превратного и далекого от истины. В трактате Пирке Авот приводится изречение Шамая: "Сделай учение своим основным занятием, говори мало, делай много. И принимай каждого человека радушно". Древние мудрецы не были людьми одной теории, они жили в согласии со своей философией, не принимая правила, сочиненного позже и известного под ироническим девизом: учитель геометрии не обязан быть треугольником. У еврейских мыслителей слово не расходилось с делом, так что они никогда не требовали от других того, что не выполняли сами. Если Шамай категорически требует от нас "встречать каждого человека радушно", значит, так он сам и жил — обращаясь ко всем вежливо и радушно. Что же тогда означает эпитет капдан, которым характеризует его Талмуд, как бы противопоставляя кроткому Илелю?

Обратимся к рассказу, в котором это противопоставление Илеля и Шамая видно наиболее ярко. Один язычник, подобно своему собрату, о котором мы уже рассказывали, обратился к Шамаю со странным предложением: он согласен принять иудаизм (пройти гиюр), если его обучат всей Торе, пока он стоит на одной ноге (выражение скорее образное, означает: "научи в нескольких фразах, самому главному"). Шамай замахнулся на него мерной палкой, какой раньше пользовались при строительстве домов вместо сегодняшней рулетки. Тогда язычник пошел к Илелю с тем же предложением и на месте получил самый краткий ответ: "Что ненавистно для тебя — не делай другому. В этом вся Тора, все остальное — детали и уточнения этого положения. Ступай и учись!"

Почему Шамай выгнал язычника именно мерным шестом? Только потому, что ничего другого не оказалось под рукой? А если так, почему Талмуд подчеркивает эту деталь, разве в ней есть какая-то важность? Нет сомнения, Шамай понял то же, что понял и Илель: человек не шутил, он хотел услышать центральное положение Торы, ее квинтэссенцию, но именно этого не хотел ему открыть Шамай. Ведь любая попытка высказать такую "концентрированную мудрость" неизбежно приведет к неточности, к компромиссам, а этого допустить нельзя. Шамай, подобно архитектору, строит идеальное здание Торы (поэтому в его руках оказывается строительный аршин). Здание нельзя поставить, не подготовив основания, "на одну ногу", оно должно стоять на прочном фундаменте. Точно так же нельзя говорить о квинтэссенции Торы, даже если поначалу кажется, будто из ее центральных положений можно вывести все детали. Поэтому, радушно приняв язычника (как и предписывается поступать), Шамай выслушал его просьбу — и оттолкнул: уступить в таком принципиальном вопросе нельзя. Со своей стороны, Илель, тоже понимая, что перед ним стоит не шут, а вполне серьезный человек, посчитал, что для начального знакомства можно поставить всю Тору "на одну ногу", — этого хватит по крайней мере для того, чтобы тот сам решил, принимать гиюр или нет. Если поймет, что слова "ступай учись" сказаны не просто так, что в них содержится истина не менее глубокая, чем в первом выражении (о том, что тебе ненавистно), тогда наступает второй этап и можно будет приступить к закладке прочного фундамента.

Перед нами различие не в характерах, а в фундаментальном алахическом подходе к вопросу о том, как следует принимать прозелитов. Еще более проясняются вещи, когда мы обращаемся к многочисленным спорам между школами Шамая и Илеля, - назывались они соответственно Бейт Шамай и Бейт Илель. К сожалению, авторы некоторых популярных книг в погоне за максимальной доступностью изложения упрощают суть споров этих двух школ, по сути дела вульгаризируя их. Так, например, объясняется, что кроткий и добрый Илель старался облегчит! народу исполнение закона, смягчая его требования, ища компромиссы и т. д. Шамай же, строгий педант и максималист, наоборот, всегда шел по пути устрожения требований закона. Трудно найти более примитивное объясне ние. Мудрец Торы (талмид хахам) по определению — тот, кто не допустит, чтобы черты его характера хоть как-то повлияли на ход его рассуждений о законах Торы. Таков одно из требований, предъявляемых мудрецам. Если душевные качества человека, или его настроение, или еще что-нибудь привходящее способны повлиять на занимаемую им позицию в алахе, то перед нами не мудрец, а лучшем случае просто заурядный человек. Что тогда гово-рить о великих Илеле и Шамае! Корень разногласий меж ду школами Шамая и Илеля лежит отнюдь не в области эмоций, привычек, качеств характера и пр.

Приведем несколько примеров. В Вавилонском Талмуде, в трактате Ктубот, обсуждается вопрос о том, как следует хвалить и прославлять невесту перед женихом на свадебном пиршестве. Есть такая заповедь - радовать жениха всю первую неделю со дня хупы, свадьбы. В том числе надо хвалить его невесту, — что может обрадовать и воодушевить его больше? Так вот, мудрецы Бейт Шамай говорят: хвалить в невесте можно только то что есть; т. е. нельзя прославлять ее за несуществующие качества, поскольку лгать запрещено; например, сварливую невесту можно хвалить за ум, хозяйственность, но не за характер. Мудрецы Бейт Илель говорят: любая невеста красива и добродетельна (так следует говорить всегда, даже если она несколько тяжела на характер). Но как быть с запретом на ложь? Бейт Илель не ищут компромиссов, это видно из их ответа оппонентам, приведенного дальше в тексте Талмуда: да, лгать нельзя, но есть несколько случаев, когда неправда не является ложью. Например, человек сделал неудачную покупку на рынке. Может ли друг ее критиковать? Или стоит похвалить? Человек купил некую вещь, поскольку она ему понравилась. Субъективно он совершил хорошую покупку, поэтому, хваля ее, чтобы поднять настроение ближнего, вы не уклоняетесь от правды, хотя эта правда и субъективна. Так же и с невестой. В глазах жениха она вполне добродетельна или должна (может) такой стать, в чем он искренне уверен. Поэтому, радуя жениха и невесту похвалой подобного рода, вы не удаляетесь от их субъективной истины: она - самая кроткая невеста на свете, он — самый замечательный жених. Однако Шамай и его школа не согласны с таким подходом; они считают, что уйти от объективной истины, прикрываясь субъективной, нельзя.

Еще один пример. Кидуш, произносимый над стаканом вина (или над хлебом) перед субботней трапезой, как известно, является благословением на субботу. Точнее говоря, текст Кидуша содержит два благословения - одно на субботу, собственно Кидуш, другое на вино (или на халы): "Боре при агафен, Создатель виноградной лозы" (или "Амоци лехем мин аарец, Извлекающий хлеб из земли"). А теперь скажите, с чего начать — с благословения на вино или с благословения на субботу? Мудрецы Бейт Шамай говорят, что начать следует с благословения на субботу, потому что вино появилось на столе ради Кидуша: не будь Кидуша, не было бы обязанности пить вино перед трапезой. Однако ученые Бейт Илель возражают: начинать следует с вина, ведь тот, у кого нет ни вина, ни субботних хал, не может произнести Кидуш. Так что, на самом деле, вино является причиной того, что произносится Кидуш, а не наоборот.

Этих двух примеров достаточно, чтобы уловить разницу в подходах Шамая и Илеля. Поверьте, что вопрос на самом деле достаточно глубок, мы рассматриваем его в самом первом приближении (подобно тому, как изучают айсберги, понимая, что там, в глубине, скрыто намного больше, чем возвышается над водой). Тора — идеальный прообраз мира. Входя сверху в наш материальный и ограниченный мир, опускаясь к людям, она остается идеалом, который подчиняет себе реальную действительность. Закон должен не отражать реальную действительность, а формировать ее — в соответствии с идеалом. Поэтому Шамай и его школа не согласны поступиться объективной и идеальной истиной ради субъективной правды нашего мира. У ученых этой школы нет сомнений, что именно Кидуш причина вину, а не наоборот. Причина порождает следствие, поэтому она предшествует в благословении. Илель и его школа смотрят несколько иначе. Они не заняты поисками компромисса между идеалом и реальностью. Они всего лишь утверждают, что идеал, опускаясь в наш мир, преображается; так происходит во всех мирах. В каждом из них (а миров много, не только один наш, материальный) идеал Торы воспринимается по-своему. Ангелы тоже учат Тору, но по-своему, по-ангельски. Что касается людей, то мы знакомимся не с идеалом Торы, а с ее преображением, с ее проекцией на наш ограниченный и несколько ущербный материальный мир. Здесь, на земле, есть место также и субъективной правде. Здесь, на земле, иногда причина, как ни странно, зависит от следствия: нет вина — нельзя будет произнести Кидуш, хотя его надо произнести. Поэтому Кидуш зависит от вина, а не вино от Кидуша...

Не станем тешить себя иллюзией, что мы достигли достаточного уровня понимания и отныне можем с легкостью объяснить все споры Илеля с Шамаем. Подчеркнем — мы коснулись непростой и очень деликатной темы. Но толкают нас на это далекие от истины измышления о Шамае и Илеле, которыми полны страницы многих "популярных" книг по истории иудаизма.

Картина будет неполной, если не отметить чисто человеческих отношений между этими двумя школами. Несмотря на споры, между ними всегда царили взаимное уважение и почитание. Более того, споры по алахическим вопросам браков и разводов, касавшиеся самых строгих запретов, не мешали мудрецам из двух школ родниться между собой: мудрецы школы Илеля часто брали в жены дочерей мудрецов школы Шамая, и наоборот.

Еще несколько слов об Илеле. Следует обратить внимание на то, что титул Наси стал наследственным в его семье. И это само по себе очень странно — ведь, в согласии с еврейским законом, должности ученых, знатоков Торы, не могут передаваться по наследству. Авторитеты последних поколений дают такое объяснение. Должность Наси и ранее выражала связь между мудрецами и народом. С того же момента как римляне лишили Санедрин функции Верховного Суда для всего Израиля, значение этого поста еще больше возросло. Народ видел в Наси высший авторитет Торы. Когда же Ирод-идумей, опираясь на поддержку римлян, узурпировал царскую власть, то "государство в государстве", укрывшееся в стенах Бвйт-Мидраша, получило как бы новый статус. Во главе его стал Илель, потомок царя Давида, достойный, по закону, царского трона. Тем самым государство Торы получило царский венец, не претендуя на эфемерное величие светской власти. Выразилось это, в частности, в том, что титул Наси стал передаваться в семье Илеля по наследству -как и царская власть. Его потомки не вели борьбу с династией узурпатора Ирода, они правили государством Торы. И люди видели в них истинных вождей, которые, не имея никаких средств принуждения, вели народ за собой, опираясь только на величие собственных личностей, на мудрость Торы и на любовь к человеку.

Глава четвертая

ЭПОХА ТАНАЕВ

Школы Илеля и Шамая положили начало новому звену в цепочке поколений — эпохе танаев. Танай (по-арамейски тана, во множественном числе — танаим), — так в те времена называли людей, посвятивших свою жизнь изучению Торы и передаче ее следующим поколениям. Коллективный труд танаев завершился около 200 года н. э. записью Мишны.

Начало эпохи танаев проходит на фоне бурных событий в Земле Израиля, которая находилась под римским протекторатом. Пока правил Ирод, все попытки сопротивления властям подавлялись железной рукой. После смерти тирана представители народа предприняли отчаянную попытку освободиться от его наследников, послав в Рим делегацию с просьбой упразднить автономное царство в Иудее и присоединить страну к римской провинции Сирия. Император Август отклонил просьбу евреев и передал власть сыну Ирода, Архелаю. Однако в течение короткого времени на него пришло столько жалоб, что даже благосклонно относящаяся к семье Ирода римская администрация вынуждена была его сместить. Отныне страна управлялась непосредственно римскими наместниками. Но и они не исправили положения, а только подлили масла в огонь. Подгоняемые краткосрочностью своей службы, они заботились лишь о собственном обогащении, а потому самым бессовестным образом грабили население, выжимая из него последние соки. На евреев они смотрели с презрением. Много раз наместники оскорбляли религиозные чувства евреев, провоцируя возмущение, чтобы затем, подавив его силой, можно было конфисковать имущество "бунтовщиков". Кровь по-прежнему лилась рекой, не было ни покоя, ни достатка.

Больше всех отличился назначенный императором Нероном, воцарившимся после Августа, наместник Гессий Флор, алчность и жестокость которого не знали границ. Он опустошал целые города, казнил знатных граждан, уничтожал без повода и без разбора тысячи ни в чем не повинных людей. Ни один праздник не обходился без массового кровопролития. Плач и стоны стояли над Страной. Никогда раньше она не видела ничего более тяжелого, чем правление римлян. В те дни жизнь народа и существование его святынь зависели не только от капризов и прихотей сумасшедших императоров и произвола наместников, но и от разнузданности и жадности любого римского солдата. Обстановка сложилась невыносимая.

Современники оставили письменные свидетельства о той эпохе. Ненависть и неприятие росли изо дня в день, терпение вот-вот должно было лопнуть, чтобы вылиться в массовые беспорядки. Среди народа уже стали организовываться первые отряды, получившие название зелотов, ревнителей. Начали происходить первые акты террора против римлян.

Отношения между захватившими власть иноземцами и коренным населением складывались по известным классическим формам, характерным для всех времен и всех народов. На террор народа власть ответила своим террором. Более того, даже в других провинциях начались антиеврейские гонения. В самой Иудее насилие росло с каждым днем. Появление в толпе людей с ножами под одеждой (их звали сикариями) стало обычной приметой тех дней. Такова была действительность, к которой быстро привыкли. Под маской сикариев начали орудовать и криминальные элементы, сводившие счеты со своими противниками под предлогом борьбы с коллаборационистами. Они грабили соотечественников не хуже, чем римские солдаты. На них устраивали облавы, с ними боролись, но кто против кого воюет — трудно было разобрать;

патриотизм носил те же одежды, что и уголовщина. Народ устал, напряжение дошло до предела. В такой обстановке достаточно было одной спички, чтобы произошел взрыв.

И взрыв происходит. Погром, учиненный греками Кейсарии соседям-евреям, и поведение Флора, решившего наказать евреев за то, что те осмелились защищаться от погромщиков, вызывают возмущение во всей стране. Стоя на страже римских интересов, Флор вводит войска в Иерусалим и в ультимативной форме требует выплатить ему огромный штраф из сокровищницы Храма. Но добивается прямо противоположного результата: тысячи евреев встают на защиту национальной святыни. Испугавшись, Флор спешно оставляет Иерусалим и тут же посылает гонцов в ставку провинции, обвиняя евреев в бунте.

Отныне решения принимаются на самом высоком уровне. Сирийский наместник Цестий Галл отправляет в Иерусалим своего эмиссара, которого сопровождает Агриппа, потомок царя Ирода. Посланник не находит никаких признаков восстания, о чем и докладывает наместнику по возвращении. Агриппа остается, жители умоляют его заступиться за них перед римскими властями, чтобы те избавили их от притеснений Флора. Но Агриппа, очевидно имевший общие интересы с наместником, не только отказывается хлопотать, но и требует от иерусалимцев беспрекословного подчинения Флору. Чаша народного терпения переполнена. Миротворцы, понимающие опасность положения, уже не могут сдерживать кипящие гневом массы. И тогда вспыхивает настоящее восстание. Агриппа со своими сподвижниками-цедуким спешно покидает город. И хотя восстание поначалу имеет ограниченные цели и направлено против Агриппы и Гессия Флора, партии Агриппы удается представить его перед высшей администрацией как бунт против всей Римской империи. Выслушав обвинителей, сирийский наместник Цестий Галл дает приказ своим легионам двигаться на Иерусалим. Но легионы отбиты. Тогда император Нерон посылает в еврейские земли Веспасиана, специально отозвав своего лучшего полководца с другого края империи, из Испании. Веспасиан вторгается в Галилею с огромной армией. Происходит это в 67 г. н. э.

В Торе написаны пророческие слова (Дварим 28): "Поднимет на тебя Г-сподь народ издалека, от края земли. Как орел налетит народ, языка которого ты не поймешь. Народ наглый, который ни старца не уважит, ни юноши не пощадит... И будет теснить тебя во всех твоих вратах, пока не разрушит твоих стен, высоких и крепких, на которые ты надеешься..."

Несмотря на отчаянное сопротивление восставших, римляне берут крепости одну за другой и готовятся к решительной схватке за Иерусалим.

В это время в Святом городе идет ожесточенная борьба за власть. Появляются новые вожди, группировки, партии, чьи интересы и лозунги на время совпадают — или противоречат друг другу. Они создают коалиции, поддерживают одна другую, противоборствуют, объединяются, распадаются. Цедуким, сподвижники Агриппы, до того выступавшие против восстания, теперь присоединяются к бунтовщикам — ведь Цестий Галл бежал. Их теснит партия радикалов, которыми руководит некто Элазар, стремившийся на самом деле к освобождению от римского владычества. Положение еще больше осложняется, когда в Иерусалим приходят галилейские отряды под командой Йоханана из Гуш Халава. Йоханан ненавидит цедуким, подозревая их в способности пойти на предательство, но и с Элазаром договориться он тоже не может. Идет война всех против всех. Цедуким, чувствуя опасность, призывают на помощь вооруженные когорты Бар-Гиоры, сидевшие раньше в крепости Мецада на берегу Мертвого моря и занимавшиеся преимущественно грабежом римлян, но не брезговавшие и никакой другой "черной" работой. Появившись в Иерусалиме, эти головорезы сначала разделываются с теми, кто их пригласил, с цедуким, а потом вмешиваются в бои между Йохананом и Элазаром. В городе идет непрекращающееся побоище.

Пока Веспасиан отсиживается на севере страны и не спешит осаждать Иерусалим, проносится слух, будто император Нерон исчез. Хитрый полководец решает, что теперь тем более не стоит торопить события, пусть ситуация прояснится — и тогда посмотрим, что из всего этого получится.

И вот в этом аду мы обнаруживаем крохотный островок, где сидят мудрецы и вдумчиво изучают Тору. Оказывается, еще не перевелись воспитанники школ Шамая и Илеля. Трудно сказать, какую позицию они занимали в политических вопросах, - Талмуд об этом умалчивает. У нас в руках, правда, есть одно свидетельство — едва ли не единственный дошедший до нас труд, посвященный истории той войны, принадлежащий Иосифу Флавию, известному историку, еврею, участнику многих описываемых им событий. Впрочем, он имел очень смутное представление об атмосфере, царившей внутри стен Бейт-Мидраша. Почему? Потому что сам был одним из партии цедуким. Т. е. из тех евреев, которых в наше время принято называть "ассимилированными". Ибо воспитывался на чужой, нееврейской культуре.

Очевидно, что мудрецы Торы не разделяли радикальных взглядов, поскольку надежда на полное освобождение маленькой страны от власти могучего Рима была иллюзорна. Мудрецы понимали опасность лобового столкновения с военной государственной машиной, а национальная гордость и лозунги типа "лучше умереть стоя, чем жить на коленях" никогда ими не разделялись. Однако по некоторым намекам в талмудической литературе можно заключить, что на первой стадии восстания, преследовавшего ограниченные цели смещения жестокого наместника Флора и его пособника Агриппы, мудрецы поддерживали восставших. Об этом можно прочесть у раби Ицхака Айзека Алеви, автора книги "Дорот аришоним" ("Первые поколения"), в которой он показывает, что в подготовке восстания участвовали некоторые из учеников самого авторитетного учителя той поры — рабана Йоханана бен Закай.

О рабане Йоханане бен Закай читаем в Талмуде, в трактате Сукка, на первой странице 28 листа: "Восемьдесят учеников было у Илеля... Меньший из всех — рабан Йоханан бен Закай. О нем говорили, что он ни разу в жизни (!) не вел пустой разговор, не проходил четырех локтей без тфилин или без учения. Никто не являлся раньше него в ешиву утром и никогда он ее не покидал, пока там оставался хотя бы один человек. Никто не видел его не занятым учением... При встрече он всегда первым приветствовал человека, даже если тот был иноплеменником. Ничего не пропущено им (при изучении) Писания, Мишны, Алахи или Агады".

И вот этот человек, уже будучи преклонным старцем, оказывается стоящим во главе мудрецов в залитом огнем и кровью Иерусалиме. Раньше он, скорее всего, симпатизировал восставшим, теперь ситуация изменилась — бунт против наместника вылился в настоящую войну с римлянами.

Бен Закай понимал, что город обречен. Пока Веспасиан выжидает, но его войска вот-вот пойдут маршем на Иерусалим, чтобы, согласно старой римской стратегии, окружить город и приступить к планомерной осаде. К тому же в жестокой борьбе между воюющими друг с другом группировками какие-то бандиты поджигают склады, где хранились запасы продовольствия, которых могло хватить на много лет осады; и теперь в случае окружения голод неизбежен. Но уговорить повстанцев на переговоры с римлянами невозможно — теперь им нечего терять; отчаянную решимость бойцов, почуявших запах крови, уже ничто не сломит. И что самое страшное — погибая, люди, решившие драться до последнего, увлекут за собой и город. Так что и многотысячное население Иерусалима, и Храм, и ешивы - все будет уничтожено, ибо по опыту всех бунтов в Римской империи известно, что рассвирепевшие римляне никого не щадят.

Итак, над еврейским народом нависла смертельная опасность — потомки Авраама, Ицхака и Яакова стоят на грани уничтожения, так как без Храма и Торы они неизбежно растворятся среди других народов мира. Что можно предпринять? Выход остается один: следует начать контакты с римлянами, чтобы, пока не поздно, успеть спасти хоть что-нибудь. И пусть в глазах многих людей, не только вождей восстания, но и простых горожан, такой шаг будет выглядеть предательством и изменой, рабан Йоханан бен Закай не сомневается: лучше выглядеть предателем в глазах людей, чем знать, что ты ничего не сделал для спасения народа.

Решение принято. Осталось найти пути его осуществления. Руководители восстания, чтобы прекратить участившиеся случаи дезертирства, давно отдали приказ закрыть все городские ворота. И вдруг по Иерусалиму проносится тревожный слух о том, что любимый всеми учитель рабан Йоханан бен Закай смертельно болен, а еще через несколько дней сообщается, что мудрец скончался. По закону труп следует предать земле в тот же день за стенами города. Два самых близких ученика рабана Йоханана бен Закай - раби Элиэзер и раби Йеошуа - несут тело своего учителя к городским воротам, и стража их пропускает.

Когда они оказываются на достаточно большом расстоянии от городской стены, "усопший" учитель вдруг поднимается и отправляется в римский лагерь.

Представ перед полководцем, рабан Йоханан бен Закай приветствует его, как царя. Но Веспасиан не император, он всего лишь командующий одной из армий, разбросанных по территории великой империи. Пусть он — выдающийся командующий, одержавший много славных побед над врагами, но до трона цезаря ему далеко. Воин саркастически улыбается, понимая, что старец всего лишь следует принятому ритуалу цветистых восточных приветствий. И тут же заявляет, что, во-первых, он не император, а солдат; во-вторых, тот, кто его называет императором, достоин смерти хотя бы потому, что тем самым призывает к свержению императора истинного. Но ничуть не смутившись, Бен Закай отвечает, что вовсе не обмолвился и Веспасиан обязательно будет царем, так как Храм не может пасть от руки простого вояки; как сказано у пророка: "А Леванон (поэтическое название Иерусалимского храма во многих местах в Писании) падет от руки великого" (Йешаяу 10:34). И если он по какой-то причине пока не император, то, значит, скоро станет таковым...

На этот раз Веспасиан не спешит высмеивать старика, он задумывается: время сейчас смутное, Нерона нет, в Риме идет отчаянная борьба за власть... Римлянин отпускает мудреца. В тот же день гонцы, прибывшие из Египта, приносят весть, что египетские легионы провозгласили его, Веспасиана, императором. Армия, расквартированная в Египте, представляет собой — вместе с находящимися под его непосредственным командованием сирийскими легионами — грозную силу, которая может противостоять западным легионам. Так что шансы Веспасиана на трон с каждым часом становятся все более реальными. Веспасиан вновь призывает к себе еврейского мудреца, предсказавшего такой неожиданный поворот событий, и спрашивает, какую тот хочет награду. И тут — совершенно неожиданно — рабан Йоханан бен Закай просит у новоиспечённого императора три вещи:

1) право поселиться вместе с учениками в городе Явне и открыть там центральную ешиву;

2) пощадить рабана Гамлиэля, потомка патриарха Илеля, носящего наследственный титул "Наси Исраэль";

3) оказать медицинскую помощь праведнику раби Цадоку, ослабевшему от многочисленных постов.

Веспасиан еще раз поражается, на этот раз скромности просьб. Очевидно, что сейчас, после того как его предсказание сбылось, можно попросить что-нибудь более значительное. Полководец благоволит к еврейскому учителю, так почему бы не намекнуть на какие-нибудь привилегии для своего народа? Тем более, что вот-вот наступит тяжелый час для евреев: будет разрушена их столица, да и за целостность Храма нельзя поручиться.

Гордому римлянину не приходит в голову, что мудрец только что попросил у него спасти от уничтожения именно то, что составляет духовную основу еврейского народа. Через несколько столетий Рим превратится в факт истории и не больше того. А Израиль останется фактом современности, — и все из-за пустяковой просьбы, высказанной еврейским ученым...

В этом месте позволим себе пространную цитату из Куприна: "Пестрая, огромная жизнь Рима, Греции и Египта давным-давно сделалась достоянием музейных коллекций, стала историческим бредом, далекой сказкой, а этот таинственный народ, бывший уже патриархом во дни их младенчества, не только существует, но сохранил повсюду свой крепкий, горячий южный тип, сохранил свою веру"...

Рабан Йоханан бен Закай понимал, что просить о спасении Иерусалима и Храма бессмысленно: Веспасиан не сможет выполнить эту просьбу. Иерусалим обречен, но без Храма народ сможет прожить. Жизнь его зиждется на тех же трех столпах, на которых стоит весь мир, как учил в свое время великий Шимон Ацадик: на изучении Торы, на служении Б-гу и на благодеянии. Поэтому просить надо не о пощаде осажденному Иерусалиму, а об открытии ешивы где-нибудь вдали от ожесточенных боев, например, в Явне, - чтобы цепочка поколений не прервалась в годину тяжелых испытаний. Ведь там, в Явне, мудрецы смогут передать Тору в целости новому поколению, которое вырастет после разрушения Храма.

Служение Б-гу в Храме уже не спасти, но приношение жертв можно заменить молитвой. Человеком, посвятившим все свои силы молитве, в том поколении был раби Цадок, вот уже много лет проводящий дни в постах и покаянии, поскольку задолго до того предчувствовал надвигающуюся беду, осквернение святынь и разрушение Храма. Что касается благодеяний, то забота о ближнем, возложенная на каждого, в особенности касается царя, который ответственен за благосостояние всего народа. Поэтому необходимо спасти в первую очередь рабана Гамлиэля, правнука Илеля, ведущего свой род от царя Давида, главу того самого "государства в государстве", созданного мудрецами еще во времена Ирода, о котором мы ведем речь в нашей книге.

Веспасиан исполнил все три просьбы. И вскоре ешива в Явне открылась. Рабан Йоханан бен Закай собрал в ней уцелевших мудрецов и спасенного из огня осады рабана Гамлиэля. В Явне была воссоздана не только ешива, но и Санедрин, правда, неофициальный - не обладающий властью и средствами принуждения, но признанный всеми евреями как высший авторитет во всех вопросах жизни. Всеми евреями — прежде всего потому, что цедуким исчезли с политической арены сразу после разрушения Храма, и упоминания о них почти не встречаются.

Очевидно, часть их погибла в междоусобных сражениях внутри осажденного Иерусалима, а часть, подобно Иосифу Флавию, полностью отдалилась от своего народа и в дальнейшем уже не проявляла никакого интереса к вопросам алахи и спорам с мудрецами — с теми, которые до сих пор назывались прушим.

Руководил работой Санедрина рабан Йоханан бен Закай, а не рабан Гамлиэль, так как ставить потомственного Наси во главе Санедрина было опасно: римляне могли усмотреть в этом ростки нового стремления к независимости. Только много лет спустя, когда волнения улеглись, рабан Гамлиэль занял подобающее ему место, получив на то разрешение от наместника Сирии.

Много крупных мудрецов собралось в Явне. Из них самыми близкими к Наси были раби Йеошуа и раби Элиэзер, ученики рабана Йоханана бен Закай, — те самые, которые вынесли своего учителя из доживавшего свои последние дни Иерусалима.

Деятельность Санедрина в Явне позволила преодолеть серьезную трудность, с которой сталкивались предыдущие поколения. С тех пор как чиновники Помпея распустили Верховный Суд, накопилось множество неразрешенных вопросов. Отсутствие предусмотренного Торой форума для решения споров, гонения и войны, — все это мешало мудрецам прийти к единому мнению. В особенности осложнилось дело из-за существования двух отдельных ешив — Шамая и Илеля: между ними было такое количество разночтений одних и тех же законов, что, по меткому выражению Талмуда, написанному через несколько столетий, в ту пору в Израиле сложилось как бы две Торы. Теперь же в Явне рабан Гамлиэль сделал все, чтобы разрешить те споры и прийти к единому мнению по вопросам алахи, в том числе положить конец спорам между школами Шамая и Илеля.

Вот как рассказывает об этом Талмуд в трактате Эрувин: "Два с половиной года спорили школы Шамая и Илеля. Одни говорили: алаха — как мы говорим, другие говорили: алаха — как мы говорим. Пока не раздался Голос с неба: "И те, и другие - слова Живого Б-га, но алаха — как учит школа Илеля".

Талмудический комментарий (Тосафот) так поясняет необходимость вмешательства Голоса с неба: хотя ученики Илеля были в большинстве, а Санедрин обязан разрешать все споры по принципу "идут за большинством", - тем не менее принимать решения "по Илелю" не всегда удавалось, поскольку ученики Шамая были более знающими мудрецами. Пришлось вмешаться небесам, чтобы еще раз подтвердить: за большинством идут даже тогда, когда меньшинство, что называется, "на голову выше" своих оппонентов.

Теперь представилась возможность решить все споры. Рабан Гамлиэль потребовал, чтобы с принятым после обсуждения алахическим решением соглашались безоговорочно все, в том числе и меньшинство, выступавшее сначала против него. После постановления Санедрина каждый мудрец, независимо от традиции, полученной им от своих учителей, начинал преподавать и исполнять на практике принятый закон.

Добиться такого порядка было необычайно трудно. Можно себе представить, скольких трудов стоило склонить любого мудреца к искренней готовности принять точку зрения большинства. То была борьба. И в этой борьбе Наси не уклонялся от прямых столкновений с самыми уважаемыми мудрецами, в том числе с мужем своей сестры, раби Элиэзером, о котором его учитель Бен Закай как-то сказал, что "если всех мудрецов Израиля поставить на одну чашу весов, а его одного на другую, то он всех перевесит".

В Талмуде (трактат Бава Меция 59) приводится история, которая как нельзя лучше иллюстрирует сказанное. На одном из заседаний мудрецов принималось решение по очень непростому вопросу. Здесь не место погружаться в тематику спора и в аргументации мудрецов, но так получилось, что с мнением большинства не согласился раби Элиэзер. Убедить других он не мог, однако не в меньшей степени не мог и отказаться от своего понимания вопроса. Решение приняли по большинству, но за "упрямство" раби Элиэзера наказали одним из самых страшных наказаний. Называется оно херем, своего рода бойкот со стороны общины. Страшное наказание.

Раби Элиэзер был одним из самых великих людей своей эпохи. Его нельзя было обидеть, не подвергнув себя опасности. Дело было даже не в том, обиделся он или не обиделся. Бойкот мудреца подобного уровня — своего рода нанесение ущерба величию Торы. А объективная реальность, созданная Всевышним, такова, что "оскорбленное" величие Торы проявляется в мире самым непосредственным, физическим образом. Что и произошло в нашем случае: вокруг обиженного раби Элиэзера все буквально начало воспламеняться, и даже на далеком море поднялась сильнейшая буря. В тот час рабан Гамлиэль плыл на корабле. Наси сразу понял, отчего произошло морское волнение, и, поскольку именно он был инициатором отлучения, то принялся горячо молиться Творцу: "Создатель мира! Не ради своей чести совершил я это и не ради чести своего рода. А исключительно ради Тебя, — чтобы не умножались споры в Израиле!" И море тут же успокоилось.

Еще пример. Не раз приходилось рабану Гамлиэлю сталкиваться с другим учеником рабана Йоханана бен Закай - с раби Йеошуа. В Мишне (Рош Ашана 2:9) приводится рассказ о том, как однажды раби Йеошуа не согласился с рабаном Гамлиэлем. Дело было так. На заседание коллегии мудрецов пришли два свидетеля, заявившие, что они видели серп молодой луны. Надо сказать, что, когда действовал Санедрин, вопрос о начале каждого месяца решался по свидетельским показаниям, которые принимались специальной коллегией. Так вот, на этот раз раби Йеошуа не согласился с рабаном Гамлиэлем, принявшим свидетельство двух очевидцев. Он увидел в их словах несоответствие тому, что все видели на небе: "Вчера была луна, а сегодня пропала? Это похоже на женщину, которая вчера родила, а сегодня опять ходит с огромным животом". На том заседании решался вопрос о наступлении месяца тишрей, на десятое число которого, как известно, выпадает Йом-Кипур, Судный день, день строжайшего поста, когда нельзя ни работать, ни есть, ни пить, ни носить деньги и пр. Узнав, что раби Йеошуа не согласен с его решением, рабан Гамлиэль послал к нему гонцов и от своего имени руководителя еврейского народа, Наси, приказал прийти к нему с посохом и дорожной сумой именно в тот день, на который, по расчетам раби Йеошуа, падает Йом-Кипур. Обескураженный раби Йеошуа бросился за поддержкой к своим товарищам, но те, и в их числе раби Акива, предложили ему послушаться приказа. "Иначе, — заявил один из мудрецов, — надо будет пересмотреть не только решения рабана Гамлиэля, но и всех, кто был до него, включая самого Моше-рабейну". Раби Йеошуа смирился и сделал, что его просили — явился к рабану Гамлиэлю в установленный день с посохом и сумой в руках. Написано, что Наси вышел к нему навстречу, обнял и поцеловал, сказав при этом: "Мир тебе, мой ученик и учитель! Ученик — потому что принял мое постановление. Учитель - потому что многому меня научил".

Мы упомянули имя раби Акивы. Говоря о цепочке поколений, по которой передавалась Устная Тора от Моше до наших дней, абсолютно невозможно обойти стороной великого учителя, мудреца, воспитателя поколений, праведника и руководителя народа — раби Акиву.

О нем известно, что свои знания он приобрел в ешивах раби Элиэзера и раби Йеошуа. Но учиться он начал поздно, а до того сорок лет жил жизнью самого простого человека, не испытывая никакой тяги ни к знаниям, ни к Торе. Принято считать, что раби Акива бен Йосеф родился в семье прозелитов, т. е. тех, кто перешел в иудаизм, решив стать полноценными евреями.

В молодости он ничему не учился, а на жизнь зарабатывал, нанявшись простым пастухом к известному иерусалимскому богачу по имени Калба Савуа. Прозвище буквально означает "сытая собака"; богач отличался не столько богатством, сколько гостеприимством и готовностью помогать бедным: любой бедняк, который приходил к нему "голодным как собака", уходил сытым.

Будучи уже взрослым человеком, молодой Акива не только не знал грамоты, но и питал ненависть ко всякой учености, считая мудрецов выскочками и паразитами, которые, не производя ничего полезного, ставят себя выше простого люда. Но вместе с тем, а такое совпадение полярных качеств частенько наблюдается в человеческой природе, был он человеком необычайных душевных качеств — мягкий, приветливый, добропорядочный. Неудивительно, что в него влюбилась дочь его хозяина Рахель. Влюбилась и согласилась стать его женой, но с одним условием: он должен обещать пойти учиться. Ее отец, услышав, что любимая дочь вот-вот свяжет свою жизнь с безграмотным пастухом, выгнал ее из дому. В пылу гнева он дал обет не помогать дочери — пока она не вернется с повинной.

Рахель ушла из дому, и молодые люди поженились. Чета жила в крайней бедности; рассказывают, что иногда в их доме нельзя было найти ничего, кроме охапки соломы, на которой они спали.

Акиве было за сорок лет, когда вместе со своим сыном он пришел в хедер и засел с ним за изучение азбуки. Условие, поставленное Рахелью, надо было выполнять. Новый ученик, проявив незаурядные способности, быстро овладел Письменной Торой и перешел в ешиву раби Элиэзера, которая в ту пору находилась в Лоде. Отныне он изучал Устную Тору у тех самых мудрецов, которых когда-то ненавидел. Учение полностью захватило его. Он уже не мог заниматься ни семьей, ни заработками. Нужда в доме дошла до крайности. Но Рахель, страстно желавшая видеть своего мужа мудрецом Торы, поощряла его в занятиях, для чего была готова взвалить все тяготы забот по дому на себя.

Не отступила она и тогда, когда муж сообщил, что вынужден покинуть ее, поскольку раби Элиэзер переводит свою ешиву далеко на север, в Кейсарию, и он должен переехать вслед за своим учителем. Она не могла бросить дом, так что двенадцать лет раби Акива прожил без нее, ни на час не прерывая учебу у великого ученого и кормясь продажей дров, которые сам носил из леса.

Через 12 лет раби Акива, преуспевший в учебе настолько, что теперь сам имел учеников, вернулся домой. Талмуд рассказывает, что, подойдя к дверям лачуги, где жила самоотверженная Рахель, он услышал, как одна из соседок обратилась к его жене: "Что ни говори, твой отец был прав. Сколько лет ты живешь как вдова при живом муже!" На что Рахель ответила: "Если бы Акива меня слышал! Я бы позволила ему оставаться в ешиве еще 12 лет". Услышав эти слова, раби Акива повернулся и, не заходя домой, пошел обратно. Недаром он потом говорил своим ученикам: "Все мои и ваши знания принадлежат этой женщине!" (От себя мы можем добавить - и все наши знания тоже. Потому что большинство сведений, приведенных в Талмуде, сохранены учениками раби Акивы и только потому дошли до нас.)

Мы уже упоминали, что раби Акива начал учиться у раби Йеошуа и раби Элиэзера в годы, предшествовавшие разрушению Второго храма. К тому времени, когда был создан Санедрин в Явне, он, уже будучи известным мудрецом, становится виднейшим его членом, стоящим почти на том же уровне, что и его первый учитель. Благодаря продолжительной жизни, он стал руководителем следующего поколения мудрецов.

Говоря о гениальности раби Акивы, Талмуд (трактат Менахот 296) приводит такую агаду: "Поднялся Моше на небеса, чтобы получить Тору, и увидел, что Всевышний украшает буквы Торы венчиками. (В свитках Торы, по которым мы читаем в синагогах, некоторые буквы украшены венчиками.) Моше спросил Всевышнего: "Владыка мира, зачем Ты это делаешь?" Ответил ему Всевышний: "Через много поколений должен родиться человек по имени Акива бен Йосеф. Он будет извлекать из каждого венчика на этих буквах тысячи тысяч законов". Сказал Моше: "Владыка мира, дай мне увидеть этого великого человека". Сказал ему Всевышний: "Смотри". (В этот момент Моше увидел, что находится в ешиве раби Акивы.) Прошел назад, сел в восьмом ряду (где сидели ученики, и начал слушать мудреца, дающего урок), но не понял, о чем идет речь; тут силы оставили его. Когда добрались до одного вопроса, ученики спросили раби Акиву: "Учитель, а это откуда? (На что опирается твое утверждение, где его источник?)" Ответил им раби Акива: "Такова алаха, полученная Моше на Синае".

Этот рассказ, как и все аллегории Талмуда, непрост. Читая его невнимательно, можно прийти к неправильным выводам. На страницах многих книг на основе этого рассказа раби Акива предстает перед нами как создатель нового метода в изучении Торы, с помощью которого он выводит из каждой буквы или даже венчика над буквой тысячи новых законов, настолько новых, что Моше, конечно же, не понимает, о чем идет речь. Но разве об этом говорит Талмуд? С одной стороны, написано, будто Моше ничего не понял, а с другой - ясно, что именно знания, полученные Моше на Синае, являются источником нашего знания Торы. Но если пророк Моше — источник всего, то почему он ничего не понял? И что нового изобрел раби Акива?

Мы уже упоминали выше, что основа Торы — устная. Т. е. все без исключения законы Торы были получены именно в устной форме и в таком виде передавались от поколения к поколению. Ни раби Акива, ни кто-либо из его современников не вывели из Торы (ни из ее текста, ни из форм букв ее текста) ни одного нового закона, о котором было бы известно, что он получен не от Моше. Но вместе с тем наши мудрецы знали еще один принцип (из той же устной традиции). Принцип гласит: вся Устная Тора отражена в Письменной Торе, она как бы в ней "закодирована". Другими словами, какое бы положение Устной Торы мы ни взяли, всегда есть что-то в тексте Торы Письменной, которое указывает на это положение. Весь вопрос — где и как оно зашифровано.

В эпоху, когда жил раби Акива, этот принцип приобрел особую важность и значимость. До него ученые предыдущих поколений уделяли ему меньше внимания, поскольку их старания были направлены прежде всего на то, чтобы в бурной обстановке тех лет сохранить Тору от забвения, ведь недаром они предвидели, что евреи стоят на пороге изгнания из Страны и что их ждет рассеяние среди других народов. Со своей задачей они справились — им удалось сохранить Устную традицию и передать следующим поколениям основной свод законов и положений, сформулированных в коротких, легко запоминающихся фразах. Эти формулировки получили общее название Мишны. (Мы сейчас называем Мишной их запись, сделанную впоследствии.)

Но настала новая эпоха, возникли новые задачи. Теперь раби Акива и его современники стояли перед другой проблемой — как воссоединить Устную Тору с Письменной, т. е. как найти каждому закону соответствующее место в Писании, то единственное место, где содержится намек на него. Кстати, этим занимался не только раби Акива, но и его постоянный оппонент — раби Ишмаэль, а также учителя их обоих — раби Элиэзер и раби Йеошуа, да и многие другие мудрецы эпохи танаев, которая длилась от появления школ Илеля и Шамая до завершения редактирования текста Мишны.

От своих соратников раби Акива отличался не тем, что разрабатывал новые методы, а тем, что в этой области — согласовании Текста и Традиции — добился самых значительных успехов. Он прославился как непревзойденный аналитик. Техника его дешифровки текста Торы была сложна до изощренности, тонка и филигранна. С помощью разработанного им мощного аппарата логики он исследовал текст Торы, выискивая легчайшие намеки на полученные по традиции законы не только в словах, но и в буквах и даже в венчиках букв.

Именно этой техники и не понял Моше в нашей агаде. Для него связь Письменной и Устной Торы была естественной и органичной; поэтому на непонятные аналитические ухищрения раби Акивы он смотрел как на что-то надуманное и лишнее. (Здесь уместно сравнение с человеком, который прекрасно владеет своим родным языком, но никогда не изучал его грамматику, а потому несилен в грамматических терминах, ибо для него язык живет не "по правилам", а сам по себе, естественно.) Однако пророк сразу успокоился, как только узнал, что за хитроумными построениями раби Акивы не скрываются новые законы, а следовательно, евреи продолжают учить ту же самую Устную Тору, которая была получена им на Синае.

В виде иллюстрации можно привести место в Талмуде, где раби Акива высказывает свое мнение по одному частному вопросу. Мишна в трактате Хулин 113 говорит: "Мясо чистой скотины с молоком чистой скотины нельзя ни варить, ни использовать. Но мясо чистой скотины с молоком нечистой скотины или мясо нечистой скотины с молоком чистой скотины можно и варить, и использовать. Мнение раби Акивы: указанный запрет на птиц и животных — не из Торы (а из постановлений мудрецов), т.к. в ней три раза сказано: "Не вари козленка в молоке его матери". Отсюда учим, что сказанное не касается трех видов: нечистой скотины, недомашних животных и птиц".

Посмотрим внимательно на эту Мишну. Словам раби Акивы предшествует никем не оспариваемое утверждение: мясо кашерной скотины (или чистой, под которой понимаются коровы, козы и овцы) нельзя варить с молоком. Такова основа Мишны, та самая Устная традиция, что идет от Синая. Суть ее в том, что слово, упомянутое в Письменной Торе, - гди - следует понимать в самом широком смысле, как молодняк скота, а не просто как "козленок". Но если так, то, может быть, имеется в виду любое мясо? Почему тогда устный закон говорит только о мясе кашерной скотины? Где указание в тексте Торы, или хотя бы намек, что она не запрещает варить в молоке, например, мясо птицы? На этот вопрос и отвечает раби Акива. Рассуждает он так: в тексте не должно быть ни одного лишнего слова, но стих "Не вари гди (козленка) в молоке его матери" повторен три раза! Почему? Потому что здесь Тора намекает, что следует исключить три вида мяса: некашерной скотины (или нечистой, т. е. мясо лошади, осла и пр.), кашерных животных (но не домашних, т. е. таких как олень, газель и пр.), а также птиц. Само это исключение было известно до раби Акивы, он не "открыл" его, а только нашел то место, где на него указывает Тора.

Талант раби Акивы как ученого проявился не только в создании плодотворной техники расшифровки текста, но и в стремлении к систематизации Устной традиции. О самом раби Акиве так говорили поздние мудрецы: "На кого похож раби Акива? На работника, который, выйдя со своей торбой, подбирает все, что находит: пшеницу, ячмень, бобы, - все, что попадает под руку. Вернувшись домой, он раскладывает пшеницу отдельно, ячмень отдельно, бобы отдельно". Т. е. здесь говорится о том внимании, которое уделялось раби Акивой упорядочиванию материала. Так он учился сам, так обучал других. А учеников у него было множество - Талмуд говорит о 24 тысячах человек...

С его учениками связано трагическое событие, о котором рассказывает Талмуд в трактате Евамот 626. Оказывается, все они умерли почти одновременно - от эпидемии, разразившейся в короткий срок между праздниками Песах и Шавуот. За что постигла их такая судьба? Талмуд пишет: "За то, что не относились с достаточным уважением друг к другу".

Взаимным неуважением грешат многие группы людей, но не всех постигает такая кара; почему несчастье произошло именно с учениками раби Акивы? Действительно, не будь они его учениками, то, скорее всего, избежали бы столь сурового наказания. В каждом поколении было много мудрецов, изучавших Устную Тору и передававших ее своим ученикам. Однако всегда был один ученый — или пара, на которых ложилась главная забота о передаче Торы следующему поколению. Разговор идет о таком человеке, который, наряду с максимальными знаниями во всех областях Торы, обладал также гениальными способностями в области анализа, который являлся не просто своего рода "ходячей энциклопедией", но и живой Торой, неиссякаемым источником мудрости, учителем, обучающим учеников - будущих вождей грядущего поколения — для того, чтобы они несли эстафету дальше. В своем поколении таким человеком был именно раби Акива. По крайней мере так мы читаем в другом отрывке Талмуда: "Все места в Мишне, где не указан автор высказывания, принадлежат раби Меиру; в Тосефте (где, как и в Сифри, приведены дополнительные списки законов) -раби Нехемье; в Сифри - раби Шимону. Но все исходит от раби Акивы".

На людей, готовых передать эстафету, полученную из рук раби Акивы, следующему поколению — составителям Мишны, ложилась колоссальная ответственность. Ими могли стать только достойнейшие из достойных. Особенные требования к мудрецам предъявлялись в области морали, в том числе во всем, что касается уважения к другому мудрецу, носителю Устного учения. Но ученики раби Акивы проявили неуважение друг к другу, и это сделало их непригодными для той роли, к которой они готовились. Вот почему все они погибли.

Потерпев поражение, раби Акива не отчаялся и тут же стал искать себе новых учеников, пока не нашел пятерых, самых достойных — раби Меира, раби Йеуду бен Илаи, раби Шимона бар Йохай, раби Йоси бен Халафта и раби Элазара бен Шамуа. Эти пятеро и подхватили эстафету, которой посвящена наша книга. Но прежде чем перейти к их поколению, скажем еще несколько слов об их великом учителе.

Последние годы жизни раби Акивы пришлись на один из самых тяжелых периодов в жизни еврейского народа. За несколько десятилетий, прошедших после разрушения Храма, гнет римской власти усилился настолько, что в Эрец Исраэль вспыхнуло восстание, во главе которого встал некий человек по имени Бен Косива. Император Адриан, в свое время оставивший пост наместника провинции Сирия, был большим специалистом "по еврейскому вопросу"; он понимал, что положение сложилось ненормальное, а потому нужно сделать одно из двух: либо вернуть евреям все права, которыми обладали остальные подвластные Риму народы, т. е. полную религиозную свободу, политическую автономию с возможностью иметь свою столицу и т. п., — но тогда евреи скорее всего не прекратят бунтовать; либо, наоборот, не делать их равноправными, лишив и того немногого, что они имели до сих пор, — правда, при этом будет создан прецедент геноцида, — то, чего римляне раньше пытались избегать. В начале своего царствования Адриан еще пытался искать какие-то компромиссы с этим вечно недовольным племенем, и однажды по стране даже пронесся слух, будто император намерен разрешить вновь отстроить Иерусалим и Храм. Но вскоре антиеврейские круги в Риме взяли верх и убедили цезаря отказаться от планов по восстановлению равноправия евреев. Императору не оставалось ничего другого, кроме издания декретов, ущемляющих права его подданных, проживающих в Иудее. Первым был издан приказ о закладке на месте разрушенного и полностью уничтоженного Иерусалима нового греко-римского города под названием Элия Капитолина со святилищем Юпитера, который планировали возвести на месте бывшего еврейского Храма. Вслед за тем вышел декрет, запрещавший евреям под страхом смертной казни соблюдать субботу, делать обрезание, а женщинам погружаться в микву, специальный ритуальный бассейн, предписанный Торой. За всеми этими указами стояла одна цель: ассимилировать евреев среди остальных народов, уничтожить Израиль как нацию.

Что было делать? Раби Ишмаэль, товарищ и извечный оппонент раби Акивы, однажды, незадолго до восстания, заметил: "С тех пор как злодейское царство стало издавать жестокие указы, отрывающие нас от Торы и заповедей, нашему народу надо бы воздержаться от свадеб и не рожать детей, — так что потомство Авраама исчезнет само по себе..."

Понятно, что такую "программу" реализовать было нельзя. Оставалось одно, последнее средство — взяться за мечи. Разразилось восстание. Ведь на чашу весов было поставлено само существование еврейского народа.

Впрочем, на первом этапе спонтанно вспыхнувшее восстание напоминало скорее партизанскую войну: никто восставшими не управлял, никаких особенных требований они не выдвигали, просто выступили против власти как таковой.

Началось все в 133 г. (согласно принятому ныне летоисчислению). Не желая подчиняться императорским указам, многие евреи оставили свои дома и скрылись в горных районах, которые изобиловали пещерами и старыми катакомбами. Жизнь они там вели по законам Торы, что властями строго запрещалось, — собственно говоря, по этой причине и началось неповиновение. Римляне пытались их выслеживать — и вдруг неожиданно наткнулись на вооруженное сопротивление. Что и было ими квалифицировано как бунт, неповиновение властям. В Дальнейшем евреи стали нападать на римлян более систематически и организованно, выходя для нанесения ударов из укрытий и, как теперь принято говорить, "возвращаясь обратно на базы после операций".

Удивительное началось дальше. Посланные на подмогу сирийские легионы были разбиты. Римляне поняли, что сражаются с армией, пусть слабо оснащенной и плохо обученной, но настоящей народной армией. Война все больше переставала быть похожей на партизанскую. Вскоре у евреев появился вождь — Шимон бен Косива. Проявив организаторские и военные способности, он в короткий срок создал боевые подвижные отряды и во главе их выбил римлян из страны, захватив Иерусалим.

Народный полководец объявил себя царем. Два с половиной года продолжалось его царствование. В те дни всем казалось, что пришло окончательное спасение, о котором вещали пророки, предрекавшие народу приход Машиаха-избавителя. Действительно, враг изгнан из страны, он не способен собрать силы и вернуть утраченное; воодушевленные успехами восставших жителей Иудеи уже поднимаются на борьбу против Рима бесчисленные порабощенные народы других провинций. Римский колосс уже шатается; он может пасть в любую минуту. Да и по книге пророка Даниэля видно, что Рим, скорее всего, — последняя держава перед приходом Машиаха.

Мы знаем, что восставшие вошли в Святой город. Об этом свидетельствуют найденные в земле монеты, на которых сохранилась отчетливая надпись — "Второй год освобождения Иерусалима". Победители уже было принялись думать о восстановлении Храма. Тем более, что к ним на помощь в Иерусалим начали съезжаться добровольцы из всех еврейских общин мира; начался процесс "собирания изгнанников", как и обещалось Торой. Неудивительно поэтому, что раби Акива объявил вождя восстания и правителя Иерусалима Машиахом. При этом он ссылался на стих Торы (Бамидбар 24:17): "Воссияет звезда (кокав) от Яакова". Отсюда, кстати, пошло прозвище Шимона бен Косива — Бар-Кохва, Сын звезды.

Раби Акива опирался в своем установлении на одну традицию Устной Торы, с которой мы можем познакомиться по книге Рамбама "Законы о царствовании" (гл. 11). Эта традиция утверждает, что Машиах не обязан в подтверждение своей избранности творить чудеса и знамения. Если человек из рода царя Давида, изучающий Тору и исполняющий ее заповеди, встанет во главе народа Израиля, чтобы заставить его идти по путям Торы и вести войны Всевышнего, то он — потенциальный Машиах. Но если он преуспел в своих делах, выиграл все войны, построил Храм и собрал рассеянных евреев в Эрец Исраэль, то это уже без сомнения Машиах. Так что раби Акива вряд ли ошибался, объявив Бар Кохву потенциальным Машиахом. Мало было за всю историю Израиля людей, более подходивших такому определению.

Однако стать настоящим Машиахом Шимону бар Кохва было не суждено. Грехи еврейского народа привели к тому, что последнее, четвертое рассеяние (по-еврейски галут), начавшееся за 53 года до объявления Бар-Кохвы Машиахом, должно было продлиться еще многие годы (как оказалось, до наших с вами дней). Римлянам удалось оправиться от поражений и собрать громадную армию, передав командование над ней лучшему из полководцев той эпохи — Юлию Северу, для чего тот был срочно отозван из Британии. Не решаясь вступить в открытое сражение, Север избрал тактику войны на истощение, нападая на еврейские транспорты с провизией и отвоевывая маленькие города, в которых жестоко вырезал всех от мала до велика.

В одной из таких римских карательных операций погибли два крупнейших мудреца — раби Ишмаэль и раби Шимон. Когда печальная весть дошла до раби Акивы, он разорвал в знак траура свои одежды и сказал собравшемуся народу: "Если в мир должно было прийти добро, эти двое были достойны стать первыми, кто его получил бы. Но если в мир должно прийти зло, эти двое покидают мир раньше положенного им срока, чтобы не увидеть, что произойдет".

С самого начала великому раби Акиве было ясно, что только поддержка Небес может помочь восставшим. Без нее столкновение с римским колоссом заранее обречено на поражение. Но теперь, когда погибли два праведника, он понял, что помощи с Небес восставшим не будет, а значит, Бар-Кохва — вовсе не Машиах. Иллюзия рассеялась, обернувшись страшной национальной трагедией. И раби Акива, как духовный вождь поколения, поспешил приготовить людей к самому худшему.

В длительной упорной войне римлянам удалось окончательно ослабить и подорвать силы восставших. В конце концов Бар-Кохва дал приказ своим боевикам оставить Иерусалим. Еврейские отряды отступили и заперлись в укрепленной крепости Бейтар, неподалеку от столицы. Осада крепости продолжалась три с половиной года, до 136 года. Жестокость победителей не знала предела: по свидетельству Талмуда, из Бейтара не вышел живым ни один из его защитников. Но римляне на этом не успокоились — они запретили хоронить трупы погибших!

Последствия подавления восстания были ужасны. По словам римского историка Дио Кассия, 580 тысяч евреев погибли в сражениях, число умерших от голода, эпидемий, пожаров и лишений не поддавалось учету. Оживленные некогда города стояли в руинах. Иудея превратилась в пустыню. Те, кто выжили, ушли на север, в Галилею.

После взятия Бейтара новый наместник провинции Сирия, назначенный Римским сенатом, — Турнус Ропус — начал наводить в побежденной стране порядок. Все города и деревни, о которых было известно, что они помогали восставшим, разрушались, а их жителей убивали на месте или продавали в рабство. В те годы наплыв еврейских рабов на невольничьи рынки был таким большим, что цены на рабов резко упали. Перед римлянами встала та же проблема, что и перед немцами спустя много веков: как эффективней уничтожить евреев, если их миллионы? (До газовых камер мировая цивилизация тогда еще не догадалась). Поэтому пришлось ограничиться заурядным кровопролитием на местах. Впрочем, Ропус еще до восстания задумал план активной ассимиляции евреев. Если кто и учится у истории, то только властители-злодеи. Ропус сообразил: нельзя повторять ошибку Веспасиана — непокорный Израиль должен окончательно исчезнуть с лица земли, а для этого нужно лишить его Торы. Если Веспасиан разрешил еврейским мудрецам переехать в Явне и там учредить еврейскую академию, то отныне изучение Торы было строжайше запрещено!

Но раби Акива решил не сдаваться и продолжал публично преподавать Учение. Талмуд (трактат Брахот 61б) рассказывает, что некто Папос бен Йеуда спросил великого учителя: "Акива, ты не боишься властей?"

"Я расскажу тебе притчу, - ответил ему мудрец. -Однажды лисица заметила с берега, что в реке плещутся рыбы, причем плещутся так, будто спасаются от какой-то опасности. Так и оказалось. Лисица спросила: "От кого вы убегаете?" — "От сетей, которые поставили рыболовы", - ответили рыбы. На это лисица посоветовала: "Скорее вылезайте на берег, здесь нет сетей. Будем жить с вами мирно, как жили наши предки". Что ответили рыбы? Они ответили: "Про тебя, лисица, говорят, будто ты самая умная среди зверей. Но то, что ты предлагаешь, — глупость. Если даже в реке, где нам предназначено жить, мы оказались в такой беде, то что ожидает нас на суше?!"... Так и мы, — продолжал раби Акива. — Если сегодня, занимаясь Торой, а в ней — залог нашего существования, мы опасаемся за свою жизнь, то что ожидает нас завтра, когда мы, не дай Б-г, откажемся от нее?!"

В продолжении рассказа сообщается, что уже через несколько дней римляне схватили раби Акиву и заключили его в тюрьму. До поры до времени они ограничились заключением — то ли потому что запрет тогда был еще не очень строгим, то ли потому что какие-то уважаемые люди, которым власть доверяла, заступились за духовного вождя нации. Но за то короткое время, что раби Акива провел в тюрьме, положение резко ухудшилось. Римляне полностью запретили исполнение любой еврейской заповеди, в том числе издали запрет на смиху (так назывался акт передачи учителем ученику права принимать решения по любому вопросу еврейского закона). Только те ученики, которые прошли через этот обряд (они назывались смухим), могли стать членами Санедрина. Первым получил смиху от Моше его ученик — Йеошуа бин Нун, с тех пор ее передача не прерывалась. Смиха была как бы клеем, или даже цементом, при помощи которого связывались друг с другом поколения. Если бы не римляне, то, вполне возможно, наш рассказ представлял бы собой перечень ученых, построенный по очень простой схеме: такой-то передал смиху такому-то, тот такому-то и т. д. Однако так не произошло. В передаче смихи случился разрыв (но не в передаче знаний Торы!). И этим разрывом мы обязаны "великому римскому народу".

Больше всех заповедей Торы римлянами преследовалась именно смиха. Раби Акива, как свидетельствует Талмуд, не успел дать смиху своим последним ученикам — раби Меиру, раби Шимону, раби Йеуде, раби Йосе и раби Элазару. За него это сделал его товарищ - раби Йеуда бен Бава, за что и поплатился жизнью: его схватили на месте по доносу предателя и казнили. Но ученики, получившие смиху, успели убежать, после чего, скорее всего, покинули страну, укрывшись в Вавилонии.

Тем временем террор римлян достиг предела: исполнение абсолютно любой заповеди отныне каралось только смертью. В короткий срок были казнены тысячи людей -кто за публично съеденный кусок мацы, кто за прочтенный перед всеми отрывок Торы, кто за обрезание сына.

Тут римляне вспомнили, что в тюрьме сидит главный преступник — раби Акива, благословивший в свое время предводителя бунтовщиков и до последних дней продолжавший учить людей "злокозненной" Торе. Без промедления было объявлено о его предстоящей казни - вместе с такими же "преступниками", как и он сам.

Талмуд рассказывает, что на казнь его вывели в тот час, когда читается молитва Шма Исраэль. Сама казнь была ужасна: палачи терзали тело старого учителя острыми железными крючьями. Но и под орудиями пытки, поскольку пришло время читать молитву, он произносил как в любой обычный день: "Слушай, Израиль: Г-сподь - наш Б-г, Г-сподь един! И возлюби Г-спода, твоего Б-га, всем своим сердцем и всей своей душой".

— Учитель! — воскликнули его ученики. — Как ты можешь терпеть такую боль?!

— Всю жизнь, — ответил он им, — мне не давали покоя слова из этой молитвы: "Всем своим сердцем и всей своей душой". Даже когда Он отнимает у тебя душу — люби Его! Я спрашивал: когда же мне доведется исполнить эту заповедь? Теперь, когда мне представилась такая возможность, я упущу ее?..

* * *

Умер император, ненавистник евреев, но еще несколько лет после смерти Адриана продолжались гонения, которые ослабли только к 142 году. Лишь тогда вернулись из изгнания ученики раби Акивы. Им предстояло восстанавливать разрушенное. Оказалось, что гибель Иерусалима и Храма, происшедшая полстолетия назад, не обернулась полной катастрофой для народа; более тяжким испытанием была сама война. В годы разрушения Храма изучение Торы не прекращалось ни на минуту. Почти все мудрецы находились тогда в Явне, где функционировала Центральная ешива, по своему значению не уступавшая иерусалимским сшивам Шамая и Илеля и продолжавшая их дело. Но во время последней войны произошли трагические разрушения: ешивы стояли закрытыми, немногие оставшиеся в живых учителя и ученики скрывались кто где. Прежнее поколение наставников почти полностью исчезло. Поэтому небольшая группка учеников раби Акивы, вернувшись на родину и собравшись в галилейском городке Уша, воззвала к народу: "Кто учился — пусть придет обучать, кто не учился - пусть придет учиться!"

Впрочем, устроить постоянно действующую ешиву удалось не сразу — опасность еще не миновала, власти относились с подозрением ко всем еврейским начинаниям, лютые запреты все еще были формально не отменены. Поэтому пришедшие в Ушу разошлись вскоре по домам. Некоторые из них открыли свои небольшие ешивы, - в том числе раби Шимон бар Йохай, основавший ешиву в местечке Текоа. Кстати, там обучался будущий руководитель еврейского народа, одна из самых ярких личностей нашей национальной истории - раби Йеуда Анаси.

Прежде чем рассказать о раби Йеуде, прозванном Святым, Акадош, — несколько слов о его учителях. Итак, раби Шимон бен Йохай. Его фигура в нашей истории и в иудаизме в целом — уникальна. Он был из тех мудрецов,

которых зовут чудотворцами. Чудеса сопровождали его всю жизнь, и даже после смерти он — вернее, результаты его дел продолжают оказывать влияние на жизнь евреев. Причем, когда он был жив, современники относились к нему с таким же благоговением, как относимся к его имени и памяти мы, его потомки.

С ним произошла такая история. Однажды наши учителя решили, что, поскольку Адриан скончался и рвение, с которым римляне наблюдали за соблюдением запретов на изучение Торы, несколько ослабло, то настало время попытаться отменить главные и самые опасные ад-риановские законы, касающиеся запрещений делать обрезание, соблюдать Субботу и следить за чистотой семейной жизни. В свое время именно запреты на эти заповеди послужили причиной восстания, и формально они, эти запреты, все еще продолжали действовать. Для их отмены надо было обратиться к новому императору, Антонию Пию, что само по себе представлялось сложной и опасной миссией, ибо взаимное недоверие между римлянами и евреями еще не прошло, горечь военных поражений, понесенных римлянами на первых этапах войны еще не забылась, общие раны кровоточили, а взаимная ненависть продолжала тлеть. Успеху подобной миссии могло помочь только чудо. Ничего не оставалось делать как обратиться к раби Шимону бар Йохай: если чудо могло произойти, то, скорее всего, с ним. Он и жил как бы в другом измерении. Человек, что называется, не от мира сего.

Так и случилось. Раби Шимон бар Йохай встретился с цезарем, и тот отменил адриановы законы. Вслед за тем последовал еще один знак императорской благосклонности: было разрешено предать земле тела убитых в Бейтаре, которые все еще лежали непогребенными под открытым небом.

В память о том событии мудрецы установили особое благословение Атов вэаметив, добавив его к трем благословениям молитвы, произносимой после трапезы, — Биркат амазон. В нем мы благодарим Всевышнего, Который Сам есть Благо — Атов, за то, что Он даровал нам Свое благо, дарует его в настоящем — Аметив и будет даровать его в будущем, во что мы верим всей душой. Относительно событий в Бейтаре текст благословения можно объяснить так: Всевышний есть Благо — Атов, — ибо, по Его милости, тела не сгнили; и Он дарует нам благо — Аметив, — ибо сделал так, что нам разрешили их похоронить.

Жизнь восстанавливалась. Постепенно государство начало отстраивать разрушенные города, проводить заново дороги, возводить мосты. Некоторые мудрецы благосклонно смотрели на старания администрации. И лишь один человек продолжал быть недовольным. То был сам раби Шимон. Он говорил так: "Все, что римляне делают, они делают для своей, а не для нашей пользы: устраивают рыночные площади — чтобы рассадить на них падших женщин, мостят мосты — чтобы взимать на них пошлину за переезд..."

О недовольстве, проявленном раби Шимоном, быстро донесли куда следует, и ему пришлось срочно скрыться. Тринадцать лет провел он вместе со своим сыном в пещере, непрерывно изучая Тору и углубляясь в ее тайны. Только после смерти императора, когда сменилась и местная администрация, раби Шимон вышел из своего убежища и поселился в Тверии, где продолжал преподавать Тору. В этот последний период своей жизни раби Шимон бар Йохай составил книгу Зоар, в которой записал открывшиеся ему тайны Торы. Со временем книга стала главным и самым полным сборником текстов, касающихся той изотерической части иудаизма, которую мы называем кабалой. Кабала посвящена не закону, не алахе, a тем знаниям, при помощи которых человек может проникнуть в глубинные тайны мироздания.

Одним из самых близких товарищей раби Шимона был раби Меир (у него тоже учился раби Йеуда Анаси). Раби Меиру принадлежала особая роль в воссоздании центральной ешивы в горах Галилеи — сначала в Уше, затем в Шфараме. Чтобы дать портрет этого человека, приведем два рассказа.

Уже достигнув всеобщего признания как выдающийся ученый, раби Меир продолжал заниматься с учителем, которого звали Элиша бен Авуя. То был один из самых изощренных умов своей эпохи, мудрец, обладавший поистине неисчерпаемыми знаниями во всех областях еврейской премудрости. Но так получилось, что в годы адриановых гонений он не нашел в себе силы выдержать тяжкие испытания. Победа римлян и мученическая смерть самых великих праведников сломили его веру. Элиша бросил Тору, изменил своему народу и, больше того, стал доносчиком, предав в руки озверевших римлян множество евреев — из тех, кто продолжал изучать Тору несмотря на запреты и смертельную опасность. Элишу ненавидели. Когда преследования кончились, ненависть к нему не исчезла. Окружавшие проклинали злодея, пославшего на мученическую смерть многих своих товарищей. Все отвернулись от Элиши. Не оставил его лишь один человек — раби Меир, который когда-то у него учился и который по-прежнему относился к нему как к еврейскому мудрецу. Он продолжал с жадностью ловить каждое слово Элиши, догадываясь, что в глубине души разбитый человек, уже глубокий старик, искренне раскаивается в содеянном и готов вернуться к Торе, но считает, что его не примут, что прощения его грехам нет и что он лишен места в грядущем мире. Раби Меир был последним, кто, пытаясь помочь учителю раскаяться, надеялся, что сможет хоть как-то повлиять на эту самую трагическую фигуру эпохи.

Можно представить, как рисковал сам раби Меир. На единственного ученика Элиши лились брань, насмешки и упреки. Ему говорили со смехом: "Твой ребе ездит верхом в субботу; этому он тебя учит?" Ему самому грозили бойкотом. Но он продолжал общаться со своим учителем. При этом говорил так: "Я нашел гранат, очистил его, кожуру выкинул, а плод съел", — т. е. я беру от Элиши только его великие знания, но не склонность к греху.

Этот эпизод, на наш взгляд, достаточно характерен для раби Меира.

Еще один эпизод, приведенный в Мидраше. Однажды в канун Субботы раби Меир давал урок в синагоге (такое субботнее комментирование отрывков из Торы называется драша, объяснение, толкование). Драша затянулась, люди разошлись поздно, когда свечи уже погасли. Одна из постоянных слушательниц раби задержалась вместе со всеми и, когда вернулась домой, обнаружила, что двери дома заперты разгневанным мужем. Не впуская ее внутрь, муж пригрозил, что не бывать ей дома, пока она не плюнет в лицо тому, кто ее задержал. Что делать, сумасшедшие водятся в любую эпоху. Три недели провела несчастная женщина, мыкаясь по домам своих подруг и родственниц. Выхода из создавшейся ситуации она не видела. Каким-то образом раби Меир узнал о случившемся и объявил, что у него началась редкая глазная болезнь, которая лечится только одним способом: надо, чтобы мудрая женщина произнесла несколько слов над его глазом и плюнула в него. Подруги привели несчастную женщину к раби Меиру, но та не могла произнести ни слова, а тем более плюнуть в глаз великому учителю. Раби Меир принялся ее уговаривать, объясняя, что он сам очень расстроен, но делать нечего, только так его можно излечить; причем для верности хорошо бы плюнуть не один раз, а семь. В конце концов она согласилась. После чего успокоившийся муж вернул изгнанную в дом. Ради сохранения мира между мужем и женой даже учителю Торы стоит поступиться своей честью, — вот чему научил нас раби Меир...

Мы приближаемся к концу эпохи танаев. Известно, что финал любой эпохи еврейской истории сопровождается появлением новых необычайно ярких имен — подобно тому как ярко вспыхивает пламя свечи прежде чем погаснуть. Так у евреев было всегда. Самой яркой личностью описываемого периода был ученик раби Шимона и раби Меира — раби Йеуда Анаси, о котором Талмуд го-126

ворит, что "со времен Моше не было никого, в ком до такой степени гармонично слились бы воедино Тора и человеческое величие". И до него среда еврейского народа изобиловала праведниками, полными знаниями и благими делами; всегда находились вожди, лидеры и герои, готовые к беспримерным подвигам самопожертвования во имя Торы. Но за весь этот период еще не приходил в мир человек, в котором бы так ярко проявились все положительные качества, присущие людскому роду.

Раби Йеуда, Рабейну Акадош, "Наш святой Учитель", или просто Раби, Учитель, — приходился по прямой отцовской линии внуком рабану Гамлиэлю из Явне, т. е. был седьмым поколением после великого Илеля, а значит, являлся прямым потомком царя Давида. По преданию, Раби родился в тот самый день, когда римляне казнили мученической смертью раби Акиву. Унаследовав от отца титул Наси, он стал признанным руководителем народа. Произошло это во второй половине второго века принятого летоисчисления.

В роли народного вождя Раби поддерживал контакты с римскими властями, в результате чего познакомился с самим императором; причем очаровал его до такой степени, что между ними возникли дружеские отношения. Точно неизвестно, с каким из императоров того времени дружил раби. Талмуд говорит об Антонине, но вряд ли это собственное имя - имя Антонин входило в именной ряд многих знатных римлян. Судя по рассказам Талмуда, в которых приведены беседы этих двух людей, скорее всего, то был Марк Аврелий — философ, любитель наук и, в сравнении с остальными императорами той эпохи, человек в достаточной степени праведный.

Приведем пример одного из диалогов, сохранившихся в тексте Талмуда. Однажды император высказал предположение: "Человек, который, как известно, состоит из тела и души, имеет, по-моему, отличную возможность избежать наказания за совершенные им грехи. Когда придет час суда, пусть тело скажет: во всем виновата душа, ведь она — главный элемент в нашем союзе; не зря, как только она меня оставила, я стало неподвижным, подобно мертвому камню. А душа пусть скажет: во всем виновато тело, ведь с того момента как оно оставлено мной, я ничего не могу совершить, а только витаю в пространстве".

"Позволь рассказать тебе притчу, — ответил Раби. — Один царь владел чудесным садом, полным замечательных фруктовых деревьев. Тот сад охранялся двумя сторожами, один из которых был хром, а другой слеп. Как-то приходит царь в свой сад и видит, что деревья в нем поломаны, а плоды исчезли. Потребовал он ответа у сторожей. Сказал ему слепой: "Не я рвал плоды. Разве у меня есть глаза, чтобы увидеть, что рвать?" Сказал ему хромой: "Не я рвал плоды. Разве у меня есть ноги, чтобы я мог подойти к деревьям?" Что сделал царь? Велел слугам посадить хромого на плечи слепому: вот как вы воровали! И наказал обоих... Так и Всевышний. Он возвращает душу в тело и взыскивает с человека".

Здесь за принятой в древности формой диспута скрыто философское размышление о том, кто или что в человеке отвечает за его поступки. Другими словами — что есть человек: тело или душа? Или оба вместе — и тело, и душа? А может, то, что их связывает между собой в единое целое?

Трудно представить себе другого императора, кроме Марка Аврелия, способного вести подобные философские разговоры.

От своего венценосного собеседника Раби получил клятвенное обещание в том, что евреи могут беспрепятственно изучать Тору и исполнять ее заповеди, не опасаясь произвола администрации. Таково было обещание, данное императорской властью. Благодарность мудрецов к Раби выразилась в том, что они, вдобавок к титулу Наси, который тот носил по наследству, провозгласили его главой Центральной ешивы. Дед его, рабан Гамлиэль из Явне, тоже был Наси, вождем народа, но Центральной ешивой руководили раби Элиэзер и раби Йеошуа. Такое же разделение "власти" было при его отце, когда во главе ешивы стояли раби Меир и раби Натан из Бавеля (Вавилона). Теперь же место руководителя народа - пост Наси - и место руководителя Центральной ешивы было предложено одному человеку.

Ощущая поддержку со стороны народа и властей, Раби решил, что настало время для осуществления самого важного проекта его жизни - окончательной записи всего свода Мишны. Он был уверен в том, что впереди его ждут несколько относительно спокойных лет.

Глава пятая

МИШНА

Со времени Моше-рабейну и до раби Йеуды Анаси не предпринималось попыток составить предназначенную для широкого изучения книгу, в которую бы вошли законы Устной Торы. И несмотря на то что в каждом поколении некоторые люди записывали сведения, полученные от учителей (например, так поступали многие пророки, руководители Санедрина и ешив), тем не менее дальше эти знания сообщались ученикам устно, потому что таков закон: Устная Тора передается только устно. Ее можно записать для себя, но не для передачи.

В первой главе книги мы говорили о причинах этого несколько странного требования. Здесь хотелось бы упомянуть еще об одном обстоятельстве. Тора — не физика и не философия; она — не раздел науки в принятом теперь смысле, когда под наукой понимают совокупность определенных знаний, которые надо сохранить и преумножить. Тора — это ОТКРОВЕНИЕ Всевышнего, и передать это откровение можно от души к душе, без посредничества бумаги. Его нельзя почерпнуть из книг, его можно получить исключительно на Синае, — там, где оно дано. Но для этого существует только один путь — подключиться к непрерывной цепочке поколений, восходящей к Моше. Именно живая связь поколений, проникающая сквозь толщу времени, может привести нас к Синаю. Вот почему законы Торы не записывались. Чтобы выучить их, нужен живой человек, учитель, как необходимое звено в цепочке поколений: "учитель-ученик".

Однако раби Йеуда Анаси понимал, что настали времена, когда существованию этой цепочки стала грозить серьезная опасность. Поскольку устное учение "записано"

в памяти мудреца, то с его смертью вместе с ним уходит и его учение. Правда, остаются другие знатоки Торы. Но что будет, если какие-то правители захотят уничтожить всех, как это произошло после восстания Бар Кохвы? Нельзя обольщаться временным затишьем и относительным спокойствием; неизвестно, что будет завтра. К тому же многие ученые, спасаясь от резни, покинули Эрец Исраэль и оказались отделенными друг от друга границами многих стран. В таких условиях передавать Устное учение без искажений стало почти невозможно.

Все эти доводы привели Раби и мудрецов его ешивы к единственному выводу: Устное учение необходимо записать. "Время действовать для Всевышнего, (ибо) нарушили Твой закон!" — сказано царем Давидом (Теилим 119:126). Это означает, что, когда нарушается закон, нельзя бездействовать. Есть у стиха и дополнительное значение: в ситуации, опасной для Торы, можно поступиться одним законом для спасения остальных. С другой стороны, если встать на скользкий путь компромисса — потеряешь все, только не сразу, а постепенно, сдавая одну позицию за другой. Что делать? Одно из двух: или следовать принципу сохранения Учения в устном виде, подвергая риску само его существование, либо пожертвовать принципом! Стоя перед сложным выбором, Раби решился ради спасения Торы записать Устное учение, - но таким лаконичным, конспективным языком, что непосвященный, взяв книгу с полки, вряд ли сумеет что-нибудь разобрать в ней без учителя. Таким образом, даже будучи записанным, учение останется в значительной степени устным, и живая связь поколений не прервется. Но главное, отныне закон не будет забыт или искажен. Записанный в самой лаконичной форме, он явится той основой, по которой все можно восстановить. Так родился план записи Мишны.

Важно отметить, что сам Раби и его единомышленники не были создателями Мишны. Она изучалась устно задолго до них на протяжении многих поколений. Со временем установилась определенная форма (не записи, но "произношения") законов, утвердились более или менее постоянные формулировки, — хотя в каждой ешиве они могли чем-то отличаться одна от другой. Ученики тщательно хранили формулировки, полученные от учителей, и передавали их дальше теми же словами. Сложилось деление общего текста Мишны на трактаты и разделы. Особый вклад в систематизацию Мишны внес раби Акива, как это отмечалось в предыдущей главе. Все, что оставалось сделать раби Йеуде Анаси, — собрать и отредактировать то, что дошло до него.

Глядя на текст Мишны, мы можем без особого труда различить в нем несколько уровней. Первый уровень: основа Мишны, т. е. передававшиеся (обычно анонимно) из поколения в поколение формулировки закона. Второй уровень: пояснение и уточнение того, что сказано в основе Мишны. Иногда на этом уровне тема развивается подробнее, обрастая замечаниями и положениями, приведенными от имени мудрецов эпохи танаев, начиная со школ Шамая и Илеля; здесь мы встречаемся с дискуссиями и спорами между мудрецами. Третий уровень: уточнения мудрецов последнего поколения - Раби и его современников.

Приведем ряд примеров (на прочтении которых мы не настаиваем, — можете пропустить их).

Трактат Пеа посвящен заповеди пеа, т. е. обязанности во время жатвы оставлять на краю поля некоторое количество несжатых колосьев. Эта заповедь дана Торой.

Читаем первую мишну в первой главе трактата: "Вот заповеди, для исполнения которых нет ограничений (размеров, норм): пеа; первые плоды урожая, приносимые в Храм; паломничество в Храм; помощь ближнему и изучение Торы".

В отрывке перечислены заповеди без указания нормы. Так что человек, совершивший даже ничтожно малую долю того, что от него требует закон, считается исполнившим долг. В частности, по отношению к заповеди пеа это значит, что, оставив даже самое незначительное количество несжатых колосьев, хозяин поля выполнил закон Торы.

Теперь читаем вторую мишну: "ПЕА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ МЕНЬШЕ 1/60 ЧАСТИ ПОЛЯ, несмотря на то что ГОВОРИЛИ: "Нет для пеа ограничений..."

Смысл мишны прост: хотя Тора не установила нормы, мудрецы решили - не менее 1/60 части поля. Но внимательный читатель заметит, что, если бы текст обеих мишнайот составлялся одновременно, он выглядел бы совсем иначе. Например, так: "Нет ограничений для пеа по закону Торы, но мудрецы постановили оставлять не менее 1/60". Вместо этого мы находим громоздкое построение: в первой мишне утверждается, что никаких норм нет, а вторая уточняет, что, хотя выше сказано, что норм нет, на самом деле мудрецы установили... Зачем такая сложность?

Ответ прост: Раби и его "редколлегия" не были авторами Мишны, они лишь записали устные формулировки, которые до них заучивались на память и передавались из уст в уста. Такова "основа Мишны", т. е. ее первый уровень, который является не чем иным, как совокупностью древних формулировок всех законов. В нашем случае такой основой является первая мишна, излагающая закон Устной Торы. Первоначально она была сформулирована еще задолго до того, как мудрецы решили установить норму для пеа. Когда же они приняли свое постановление, то оставили первую мишну без изменений, потому что тысячи людей знали ее наизусть и она запечатлелась в народной памяти именно в такой форме. Не изменяя текста первой мишны, мудрецы сформулировали другую, дополнительную: "пеа не может быть меньше 1/60, несмотря на то что ГОВОРИЛИ (то есть всегда так учили устно): "Нет для пеа ограничений". Кстати, это постановление было сделано задолго до Раби, в начале эпохи Второго храма. Так во второй мишне вскрываются два пласта: древнейшая основа закона и более поздние уточнения, внесенные в начале эпохи танаев.

Еще один пример. В трактате Псахим читаем первую мишну: "В ночь на 14-ое (нисана) ищут хамец при свете свечи. Те места, в которые не вносят хамец, не нуждаются в проверке. Почему же тогда сказали про два ряда в винном погребе? Имеется в виду такой погреб, в который иногда вносят хамец. (Мудрецы) Бейт Шамай говорят: (Проверяют) два ряда снаружи (т. е. внешние); Бейт Илель говорят: Два верхних ряда".

Из слов "Почему же тогда сказали про два ряда в винном погребе?" видно, что существовала некая древняя формулировка еще до школ Шамая и Илеля, требовавшая проверки двух рядов винных бочек в погребе. Бейт Шамай и Бейт Илель спорят между собой только о значении этих издавна заученных слов - какие два ряда имеются в виду.

Можно привести еще много мест из Мишны, но приведенных примеров вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что редакторы дошедшего до них текста Устной Торы очень бережно сохраняли стиль древних мишнайот, часть которых восходит, может быть, еще ко временам Моше. Вместе с позднейшими напластованиями они включены в окончательный текст. Причем иногда Раби добавлял от себя (но не приводя своего имени) лаконичные разъяснения к тому, что сказано в той или иной мишне.

Было бы ошибкой считать, что вся деятельность Раби и его товарищей сводилась к секретарской работе, когда требуется чисто техническая запись. На самом деле они проделали гигантскую работу в двух направлениях.

Во-первых, поскольку до них все заучивалось устно, не обошлось без "испорченного телефона" — например, часто встречались разные версии одной и той же мишны. Нужно было выявить наиболее точную традицию, доносившую каждое слово первоисточника с минимальными искажениями. В итоге была принята версия раби Меира.

Во-вторых, к тому времени, когда Раби приступил к работе, по ряду причин накопился целый ряд невыясненных вопросов. Некоторые ученые споры все еще не были разрешены из-за того, что в годы войны и послевоенных гонений бездействовал Санедрин. При Раби Санедрин уже работал, как в былые годы. В случаях необходимости обсуждаемые вопросы решались методом голосования. Принятое большинством мнение записывалось в Мишну как "просто мишна", т. е. без упоминания имени того или иного ученого, от имени которого оно приводилось, — подобно тому как записывалась "основа мишны". Иногда особое мнение вводилось в текст в иной форме: "Раби такой-то говорит так-то, а мудрецы говорят иначе". Все в соответствии с принципом: алаха — по мнению большинства; причем каждый изучающий поймет, какое мнение принято в качестве алахи.

Но вторая форма записи вызывает вопрос: зачем приводить мнение, о котором известно, что оно отвергнуто? Если за закон признается мнение большинства, к чему сообщать, как считало меньшинство? Рамбам в "Предисловии к Мишне" отвечает так:

"Если бы непринятые мнения не приводились, то создалась бы такая ситуация: по прошествии некоторого времени появляется мудрец, слышавший от своих учителей именно то мнение, которое было отвергнуто Санед-рином во времена Раби. Мы начинаем сомневаться: как же этот крупный ученый утверждает, будто нельзя поступать так-то и так-то, если конкретная мишна однозначно утверждает, что можно? Но, поскольку Раби сохранил все, в том числе и отвергнутые мнения, мы, не сомневаясь, говорим такому мудрецу: ты говоришь, что это запрещено; верно, твои слова совпадают с мнением раби такого-то, но посмотри в Мишну и увидишь, что он со своим мнением пребывает в одиночестве, в то время как большинство остальных ученых не согласно с ним; алаха же устанавливается по мнению большинства!"

В том же "Предисловии" Рамбам классифицирует все законы, упомянутые в Мишне, по нескольким признакам. Прежде всего он выделяет законы Торы (деорайта), т. е. исходящие от Всевышнего, и законы мудрецов предыдущих поколений (дерабанан). Первая группа — деорайта — включает законы трех видов:

а) Перушим мекубалим. — По сути дела, это те законы Торы, которые были переданы на Синае в устной форме и записаны в тексте Пятикнижия иногда открытым текстом, иногда в виде намека или кода. Рамбам называет их мекубалим, т. е. общепринятыми, поскольку нигде на страницах Мишны и Талмуда они не подвергаются сомнению. Так, например, закон о денежном возмещении телесных повреждений, переданный словами "око за око", не оспаривается никем. Однако вокруг этих традиционных законов иногда возникали споры по другому вопросу: где они закодированы в тексте Пятикнижия? Например, в трактате Сукка приведена дискуссия по поводу при эц адар — "плода (прекрасного) дерева", который требуется для праздника Сукот. Мудрецы спорят, какой именно плод имеет в виду Тора. Трудно предположить, что через полторы тысячи лет после дарования Торы вдруг возникло сомнение, какой плод следует использовать, ведь эта заповедь исполнялась из года в год, и каждый, принимавший участие в дискуссии, регулярно выполнял ее, а в детстве видел, как ее исполняет отец. Нет сомнения, что все участники обсуждения знали, что Тора имела в виду этрог, как утверждает традиция, а споры сводятся к другому вопросу: как в слове адар зашифровано, что это именно этрог! Одни говорят, что следует понимать адар как "живущий", "долгожитель", т. е. плод, живущий на дереве из года в год. Таковым является только этрог, остальные плоды остаются на дереве в течение одного сезона, а потом опадают. Другие утверждают, что намек — в созвучии с греческим словом гидор, вода. Этрог очень водолюбив и, в отличие от остальных плодовых деревьев Эрец Исраэль, не довольствуется дождевой водой - его надо поливать, как овощи. Однако никому из мудрецов не приходило в голову усомниться в том, что при эц адар — не что иное, как этрог.

б) Алаха ле-Моше ми-Синай. — Так называются законы, полученные Моше на Синае, но не зашифрованные в тексте Торы. Как видим, они не могут быть выведены из текста при помощи логики или традиционных тринадцати методов толкования Торы. Законов таких немного; приведем один пример. Заповедь тфилин записана в тексте Пятикнижия следующим образом: "И да будут они тотафот (знаками) между твоими глазами". Традиционное толкование стиха гласит, что имеются в виду кусочки пергамента с четырьмя отрывками Торы, которые укрепляются на руки и на лбу. На все это есть намеки в тексте. Но каким образом они укрепляются — в тексте не указано. Нет даже намека на это. Алаха ле-Моше ми-Синай доносит до нас, что пергамента нужно вложить в специальные кожаные футляры кубической формы, черного цвета и закрепить их черными кожаными ремнями. Эти подробности дошли до составителей Мишны исключительно в устной форме, но при этом не вызывали никаких споров на протяжении поколений.

в) "Новые законы". — В некоторых случаях традиция, полученная от Моше, дает только основные положения законов, но не касается всех частных случаев. Здесь мудрецы должны были, применяя логику и традиционные методы толкования текста, "доводить" закон до завершения во всех его подробностях. При этом зачастую возникали споры, которые следовало решать в Санедрине большинством голосов; как сказано в Пятикнижии — "склоняться за большинством". После утверждения Санедрином закон принимал статус деорайта, т. е. закона Торы, поскольку был выведен непосредственно из самого текста. Однако в будущем новый состав Санедрина мог оспаривать решения предыдущего состава и пересматривать их; как сказано: "И придешь к судье, который будет в ТЕ ДНИ" (Дварим 17:9).

Перейдем теперь ко второй группе законов — мидерабанан. Рамбам классифицировал их следующим образом:

а) Гзерот, указы. — Запреты, принятые с целью создать ограду вокруг закона. Мы писали о них в третьей главе. По поводу гзерот тоже возникали дискуссии между мудрецами, поскольку не все соглашались с необходимостью ввести тот или иной ограждающий запрет. И здесь споры завершались в Санедрине, когда решение принималось большинством голосов.

б) Таканот. — Различные постановления мудрецов. Например, древнее постановление, принадлежащее Моше, относительно изучения во время каждого праздника законов, касающихся этого праздника. Или куда более позднее постановление мудрецов о публичном чтении "Мегилат Эстер" в Пурим. И многие другие.

Пришло время коснуться самого непростого вопроса в области Устной Торы, который зададим в такой форме: "Если все дано на Синае, откуда возникают споры?"

Все споры, приведенные в Мишне, - отвечаем мы, — можно разделить на несколько групп. Большинство споров касается не того, что получено на Синае, а гзерот де-рабанан, законов мудрецов. Ничего здесь странного нет, многие мудрецы имели свое мнение о необходимости вводить тот или иной запрет или о способности предлагаемой "ограды" предохранить от непреднамеренного нарушения закона. Кроме того, многие гзерот были приняты давно, еще в мирное время, а за годы войн, репрессий и запрета на изучение Торы некоторые детали постановлений попросту забылись. Вот почему мудрецы послевоенной эпохи спорят между собой: что же именно постановили в свое время по тому или иному вопросу?

На втором месте (по количеству) стоят споры, в которых мудрецы стремятся найти в тексте Торы намек на традиционные законы, принятые всеми. Правда, на практическое понимание заповеди такие споры не влияли, дискуссии были чисто теоретическими.

И все же непонятно: если текст Пятикнижия — конспект, заключающий в себе Устное учение, а мудрецам переданы традиционные правила дешифровки этого конспекта, то почему, пользуясь одинаковыми для всех правилами, мудрецы приходили к разным выводам и находили намек на один и тот же закон в самых разных местах Хумаша?

Такой же вопрос возникает и по отношению к реже встречающемуся, третьему виду споров. Разговор идет о тех местах текста, относительно которых традиция по ряду причин не донесла до мудрецов четких указаний. Либо потому, что тот или иной традиционный закон был забыт (а в еврейской истории было предостаточно периодов, когда терялось многое). Либо потому, что с самого начала некоторые детали и подробности вообще не были переданы. В обоих случаях следовало пользоваться правилами толкования Торы и логикой.

Итак, наш вопрос: если правила для всех одинаковы, то почему ученые приходили к разным выводам?

Нужно отметить, что правила изучения текста, которые мы называем традиционными, вовсе не так просты. Они требуют тончайшего анализа и развитого абстрактного мышления. Рамбам в "Предисловии к Мишне" не случайно замечает, что если бы мыслительные и аналитические способности людей во всех поколениях были на должном, высшем уровне, то обошлось бы без споров. Действительно, до эпохи Шамая и Илеля мы находим считанные случаи, когда отмечались расхождения во мнениях между мудрецами. Но, хотим мы этого или не хотим, с прискорбием следует признать, что со сменой эпох наш разум деградирует. Как это ни странно звучит для нашего современника, такова действительность. Мы привыкли к эволюционному взгляду на мир, рассматривающему прежние поколения как более примитивные, а последующие - как более развитые. Причем на самом верху лестницы прогресса с удобством располагаемся мы сами. Лишь наши потомки — возможно — достигнут чего-то более высокого. Такой взгляд верен только по отношению к технологии, но никак не по отношению к мыслительным человеческим способностям. В этой области еще мудрецы Талмуда выразились недвусмысленно: "Если древние — как ангелы, то мы — люди; если древние — люди, то мы — ослы!" Особенно остро ощутилась деградация разума в эпоху танаев. Именно тогда и возникло огромное количество споров. Во времена школ Шамая и Илеля расхождения во мнениях умножились настолько, что люди могли подумать, "будто существуют две разные Торы", — таково образное выражение той поры. И лишь в Явне при рабане Гамлиэле многие споры были разрешены голосованием, — но далеко не все.

И здесь возникает новый, не менее сложный вопрос: поскольку разговор идет не о постановлениях мудрецов, а о законах Торы, то как понять, что путем голосования в Санедрине принятое большинством мнение получало статус воли Б-га? Более того, оставалась возможность дополнений и исправлений, когда в следующем поколении новое, повторное голосование могло изменить прежнее решение, и тогда уже оно, новое толкование, считалось волей Б-га. Воля Б-га, которая меняется от поколения к поколению?! Где находится абсолютная истина?

Ключ к пониманию ответа находим в трактате Эрувин: "Два с половиной года продолжался спор между школами Шамая и Илеля. Решался вопрос, по чьему мнению следует установить алаху. Пока не раздался Голос с Неба: и те (мудрецы), и другие (произносят) слова Живого Б-га! Но алаха - по мнению школы Илеля!"

Мы привыкли думать, что в споре всегда кто-то ошибается, чье-то мнение соответствует истине, а чье-то — нет. Однако вот перед нами случай, когда обе стороны правы. Ученые и той, и другой школы были людьми с мощным интеллектом. И всю силу своего интеллекта они приложили для постижения истины. Так что можно сказать, что они проникли глубоко в сокровенные тайны Торы. Но по отношению к предыдущим поколениям, в сравнении со своими учителями, они уступали по многим параметрам. Именно ограниченность человеческого разума была причиной тому, что, пользуясь теми же правилами логики и техникой толкования Торы, люди стали приходить к разным результатам.

Всевышний, давая Тору, предвидел, что некоторые детали могут быть частично забыты, а потому закодировал в Пятикнижии все учение, снабдив его правилами, пользуясь которыми можно восстанавливать забытое. Но точно так же Всевышний предвидел, что настанет время, когда ограниченный человеческий разум не сможет дать однозначного ответа на возникающие вопросы, а стало быть, Он заранее согласился с тем, что по одним и тем же вопросам возникнут разные мнения. Вот почему Голос с Неба сказал: "И те, и эти — слова Живого Б-га". Причина ясна: учителя обеих школ выводили свои положения из одного текста Торы, пользуясь одними для всех правилами, напрягая все свои интеллектуальные силы.

И еще согласился Всевышний, что практическое решение — алаха — будет выноситься большинством голосов Санедрина и что в последующих поколениях это решение может быть изменено. Стих Торы: "Придешь к судье, который будет в ТЕ ДНИ" (Дварим 17:9), - трактуется нашими мудрецами так: "нет у тебя другого судьи кроме того, что живет в твое время". Получается, что воля Б-га в каждом поколении может интерпретироваться в соответствии с решением Санедрина. Именно на таких условиях Всевышний дал нам Тору!

Давайте остановимся на этом положении. Разве не знакомы нам случаи, в которых противоречивые, казалось бы, взгляды, на самом деле, только дополняют друг друга? Возьмем лист бумаги и определим его геометрическую форму. Мы видим, что это прямоугольник. Но, поменяв угол зрения и посмотрев на лист с торца, мы увидим прямую линию. Оба взгляда верны, ошибки нет, взгляды с разных точек дополняют друг друга. Глядя сверху, мы не видим толщины листа. Глядя сбоку, мы не видим его формы. Чтобы оценить лист, надо повертеть его в руках...

Или другой пример из известной индийской притчи: несколько слепых, ощупывая слона, пытаются решить, что он собой представляет: один держится за хвост и полагает, что слон — это нечто, похожее на веревку. Другой, трогая ногу, говорит, что перед ним колонна. Тот, кому достался хобот, уверен, что слон — это гибкий шланг.

В области познания истины все слепы: у нашего ограниченного ума нет возможности овладеть всеобъемлющим знанием. Поэтому неудивительно, что, анализируя текст Торы, каждый из мудрецов высказывает одну определенную точку зрения, которая не менее правомерна, чем точка зрения его оппонента. И только вместе они дают более или менее целостное представление.

Таким образом, когда Санедрин в каждом конкретном случае выносил решение в соответствии с одним из мнений, это не означало, что вторая сторона ошибалась или что-то не учла. С точки зрения познания истины оба мнения верны. Но для практического применения нам необходим однозначный вывод. Поэтому полномочия выбора одного из двух правильных мнений Тора передала Санедрину. В этом проявляется различие между познанием истины, невозможным без обобщения всех сторон рассматриваемого вопроса, и практическим решением, для выработки которого мы вынуждены выбрать какую-то одну точку зрения.

Теперь мы начинаем понимать, почему в Мишне так много споров. То же самое в Талмуде, который, касаясь того или иного вопроса, имеет обыкновение приводить дискуссию со всеми аргументами спорящих сторон, причем жаркий спор может занимать целые листы, хотя в конце концов приводится простой и однозначный алахический вывод. Спрашивается: если редакторам-то Талмуда все выводы и постановления были известны, зачем они привели все эти споры?

Представьте себе такой урок математики: преподаватель обсуждает с учениками теорему о сумме углов треугольника. Один ученик утверждает, что она равна тридцати градусам — он своими глазами вчера видел; другой заявляет, что считал при помощи транспортира и получил сто пять градусов плюс-минус пол градуса погрешности; третий слышал, как старший брат сказал, что искомая сумма является непостоянным числом — сегодня одно, завтра другое; пятый знает, что все углы любого треугольника в сумме дают сто восемьдесят, и он берется доказать это на доске. Прежде чем урок завершается, учитель принимает окончательное решение, склонившись к одному из мнений. Теперь кто-то составляет по этому уроку, используя его запись, учебник геометрии. Мы учимся по этому учебнику. Доходим до главы "Сумма углов" и читаем: бытовало мнение, что эта сумма равнялась тридцати градусам, а такой-то конкретный мыслитель, имя-рек, из такого-то класса такой-то тамбовской школы заявил, что она равна ста пяти градусам, и обосновал свое мнение! На это ему возразили так-то, а он так-то ответил. Но было принято, что суммой отныне будет считаться сто восемьдесят градусов и ни градусом меньше!.. Согласитесь, абсурд какой-то. Кому интересны старые ошибки тех, кто постигал когда-то истину геометрии?

Но евреи вот уже более полутора тысяч лет изучают Талмуд, полный мнений и положений, не соответствующих окончательному алахическому выводу. Тысячи людей корпят над книгами, углубляясь во множество аргументов, приведенных в пользу отвергнутого мнения. Как все это понять?

Дело в том, что Талмуд — не свод окончательных законов, не книга алахот. (Кстати, такие книги существуют. О них разговор впереди.) Назначение Талмуда — познание истинного смысла Торы. А познать истину можно только обобщив все точки зрения. Ведь мнение, отвергнутое с точки зрения исполнения, не менее важно для понимания Торы, чем то, которое принято как практическая алаха.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПЯТОЙ ГЛАВЕ

В конце второго века принятого летоисчисления завершилась работа над составлением и редактированием текста Мишны. Она была записана в том виде, в котором изучалась раньше устно, и составила шестьдесят три трактата (масехтот), объединенных в шесть разделов (сдарим): Раздел Зраим (Семена) рассматривает законы, связанные с земледелием. На плоды, выращенные в Святой земле, распространяются многочисленные заповеди: шмита, отделение тру мот и маасрот, дары бедным, бикурим (первинки), орла, килаим.

Раздел Моэд (Времена) посвящен святости времени. В нем изучаются многие заповеди, непосредственно связанные с календарем: Суббота, праздники, памятные дни. Раздел Нашим (Женщины) включает в себя законы заключения и расторжения брака, а также имущественных отношений, возникающих в результате заключения брака и развода.

Раздел Незиким (Убытки) посвящен гражданскому праву. Темы, им разрабатываемые: возмещение материальных убытков, кредит и торговля, судопроизводство, наследство, компаньоны и пр.

Раздел Кодашим (Святыни) касается порядка службы в Храме и тех жертв, которые в нем приносились.

Раздел Тоорот (Чистота) занимается законами ритуальной чистоты, связанной, в основном, со службой в Храме.

Устная Тора, передававшаяся полторы тысячи лет из уст в уста, была записана во времена раби Йеуды Анаси. Непрерывная цепочка поколений, соединяющая Раби Йеуду Анаси с поколением, получившим Тору на Синае, насчитывает 45 звеньев.

Еще раз повторим их:

Йеошуа бин Нун,

Отниэль бен Кназ — Эуд бен Гера

Шамгар — Двора-пророчица — Гидеон

Авимелех — Тола — Яир Агилади

Ифтах — Ивцан— Эйлон

Авдон — Шимшон

Эли Акоэн

Шмуэль — Давид

Ахия из Шило — Элияу Анави

Элиша — Йояда Акоэн — Зехария — Ошея

Амос — Йешаяу — Миха — Йоэль

Нахум — Хавакук — Цфания

Йирмеяу — Барух бен Нерия

Эзра

Мужи Великого Собрания

Шимон Ацадик — Антигнос из Сохо

Йоси бен Йоэзер и Йоси бен Йоханан

Йеошуа бен Прахия и Нитай Арбели

Йеуда бен Табай и Шимон бен

Шетах — Шмая и Автальон

Илель и Шамай

рабан Йоханан бен Закай

раби Элиэзер и раби Йеошуа — раби Акива

раби Меир и раби Шимон

раби Йеуда Анаси.

О том, кто были эти люди, мы уже рассказали, хотя рассказ о каждом из них получился лаконичным. Но даже из приведенного видно, что они отличались необычайной скромностью, невероятным усердием и самоотверженностью в изучении Торы, любовью к людям, а также страхом утратить хотя бы каплю той живительной влаги, которой Всевышний напоил наш народ на Синае. И главное, всех их объединяла безграничная тяга к познанию истины и готовность пожертвовать собой во имя ее достижения.

Талмуд (трактат Псахим 22б) говорит, что ивритское слово ЭТ, часто упоминаемое в Торе перед прямым дополнением, следует понимать как расширение последующего понятия. Само по себе это слово иногда употребляется в значении соединительного союза "с". Но перед прямым дополнением оно выступает в качестве непереводимой служебной частицы, например: "Вначале сотворил Б-г небо и землю" —"ЭТ ашамаим вэ-ЭТ аарец". Впрочем, прямое дополнение может быть образовано и без этой частицы, правила языка это разрешают. Тогда почему в некоторых случаях Тора пользуется частицей ЭТ?

Ученый по имени Шимон Амсуни ответил: "чтобы добавить к прямому дополнению нечто второстепенное, связанное с ним". Так, в приведенном примере следует понимать, что вначале Всевышний сотворил небеса со всем их воинством и землю вместе со всем, что наполняет ее недра.

Но если быть последовательным, то таким же образом нужно толковать каждый стих, в котором упомянута частица ЭТ. Как правило, это возможно. Например: "И познал Адам Хаву, свою жену; она зачала, родила Каина и сказала: приобрела я человека с Г-сподом"? В данной фразе частица ЭТ упомянута три раза. Это учит, — объяснял раби Шимон Амсуни, что вместе с сыновьями Адама рождались их сестры-близнецы: с Каином — одна, с Эве-лем — две (что создало известную напряженность между братьями).

И так он объяснял стихи по всей Торе, пока не добрался до стиха: "ЭТ Ашем Элокеха тира" — "Бойся Г-спода, своего Б-га". Но здесь прибавление кого бы то ни было к Всевышнему явится нарушением основного принципа Торы, говорящего о единстве Б-га. Рядом с Ним никого нельзя поставить!

Раби Шимон Амсуни не смутился: "Если так, значит, мое толкование неверно!" Ученики спросили его, как же быть с остальными местами в Торе, в которых он толковал ЭТ как добавление к сказанному чего-то второстепенного? Мудрец ответил: "Как получил я награду за толкование, так получу награду и за отказ от него".

Каждый по себе знает, как трудно признавать ошибки. Да еще в зрелом возрасте. Да еще будучи всеми уважаемым и почитаемым ученым! В особенности, когда разговор идет не об отдельном случае, а об основополагающем принципе, на котором была построена целая система. Скорее всего, для раби Шимона Амсуни открытие одного правила в толковании Торы было делом всей жизни. Представьте, что Альберт Эйнштейн вдруг отрекся под конец жизни от ВСЕЙ своей теории относительности только потому, что она не смогла объяснить какое-то одно единственное явление!

Раби Шимон Амсуни отрекся от своей теории, несмотря на то что он построил на ней целое здание, включавшее многие толкования закона. После этого он был вынужден искать всех учеников, которым когда-то давал уроки на основе своей теории, и объяснять им, что ошибся. Он был человеком, а не ангелом. А сердце человека всегда стремится отыскать любое средство, позволяющее остаться при своем мнении. Но мудрец отказался от своей трактовки, как только убедился, что она не всегда работает.

Отказавшись от своего правила, он не оставил после себя вакуум в теории, поскольку был знаком с точкой зрения раби Акивы. Раби Акива и его последователи этот проблематичный стих трактовали так: частица ЭТ в нем превозносит мудрецов Торы, перед которыми следует благоговеть. Благоговение перед ними можно включить в контекст этого стиха ("Бойся Г-спода, своего Б-га" — и Его мудрецов), потому что воля Б-га известна нам только по традиции, которую мудрецы донесли до нас от Синая.

Все это раби Шимон Амсуни, наверное, знал. Но такое толкование казалось ему несколько натянутым, а спасать свою теорию "натянутым" ответом он не собирался. Истина - превыше всего! Ради нее можно зачеркнуть всю прожитую жизнь.

Раби Шимон Амсуни не был уникален. Такое же качество было свойственно практически всем нашим мудрецам. Раби Акива прав: перед такими людьми нужно испытывать благоговейный трепет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОТ МИШНЫ ДО НАШИХ ДНЕЙ

Глава первая

ЭПОХА АМОРАЕВ

История, историческое развитие — не просто ряд случайных событий, который всегда можно упорядочить, расположив его неким образом на оси времени. Связь между событиями - не всегда функция времени; она подчинена некоторой внутренней закономерности. События свершаются и проходят — закономерность, скрытая под поверхностью событий, остается. Но настают новые времена - и закономерность меняется, подчиняясь каким-то своим, более глубинным причинам. Смена этих закономерностей называется сменой эпох. Историографы издавна научились различать разные исторические эпохи. На границах эпох меняется внутренний механизм событий. Угадать эти границы-вехи сложно. Переходы в истории из одной эпохи в другую всегда плавны, размыты. Если они видны, то в лучшем случае ретроактивно, с расстояния времени, в перспективе взгляда, брошенного назад. Нет истории без эпох.

Все сказанное верно и по отношению к истории Устной Торы. Мы познакомились с эпохой Мишны. То был период танаев. Начинается период амораев. Принято считать, что границей между двумя периодами служит дата записи Мишны и смерти раби Йеуды Анаси — где-то между 190 и 200 гг. до н. э. Какие изменения происходят в это пограничное время? Отметим три из них, — из тех, что, как говорится, бросаются в глаза:

1) Мишна записана. Ее решения, принятые на основе старых споров, безоговорочно признаны народом Израиля. Никто из мудрецов последующих поколений не оспаривает мнение Мишны. Причем не оспаривает не только в той ее части, которую мы назвали "основой Мишны" (полученной по традиции с Синая), но также и в области решений спорных вопросов, принятых раби Йеудой Анаси и его товарищами.

2) Центр жизни еврейского народа, а значит, и центр изучения Торы постепенно перемещается из Эрец Исраэль в Вавилонию.

3) Меняется титул мудрецов: теперь их, за некоторым исключением, величают не раби, как раньше, а рае (звание, принятое в Вавилонии). Сами мудрецы называются амораями (в единственном числе — амора), в отличие от танаев (тана, учитель).

Впрочем, вряд ли именно эти внешние изменения знаменуют приход новой эпохи. Здесь не хватает чего-то более главного, сущностного, определяющего. Действительно, Мишна уже записана, с этим никто не спорит, но изучение Торы ведется по-прежнему устно. Мишну заучивают наизусть в том окончательном виде, который придал ей раби Йеуда Анаси. Однако параллельно с заучиванием текста Мишны учат еще и ее развернутое объяснение. Если бы мы могли посетить урок в ешиве старого типа — до того как Мишна была записана, — а потом заглянуть в ешиву после составления Мишны, то вряд ли обнаружили бы какие-нибудь серьезные, принципиальные изменения.

Да и сам по себе отказ от споров с отредактированной Мишной тоже не может рассматриваться как "водораздел" эпох. Подобное явление наблюдалось и в предыдущих поколениях, не оспаривавших (за небольшим исключением) традицию своих учителей, но споривших друг с другом о значении того, как понимать сказанное учителями.

Главное отличие между предыдущей эпохой танаев и последующей эпохой амораев — в другом. В эпоху танаев духовное руководство еврейским народом осуществлялось через институт мудрецов Торы, причем в центре всего стоял Наси Исраэль, глава народа (не связанный с аппаратом царской власти). На эту должность со времен Илеля избирались его прямые потомки. Такова была привилегия рода Илеля, об этом мы говорили в первой части нашей книги. При Наси всегда была центральная ешива, или, как ее впоследствии называли на арамейском языке, метивта.

Метивта не была просто учебным заведением. В ней наряду с учениками "сидели у ног" Наси крупнейшие мудрецы Торы из всех общин, разбросанных по всему тогдашнему свету. Большую часть года авторитеты Торы жили в своих городах, многие занимались ремеслами, параллельно обучая Торе своих учеников. Некоторые из них имели собственные ешивы. Но в установленное время все съезжались на своего рода "сессии", "съезды" — туда, где находился Наси Исраэль. И начиналась "битва" (не зря в Талмуде мудрецы, вступившие в спор, названы "щитоносцами", бойцами на поле брани). Жаркие дискуссии велись по любому вопросу — пока не выяснялась истина. Подобные съезды являлись высшими, единственными авторитетами в вопросах алахи. Сам факт, что мудрецы собирались у признанного всем народом Наси Исраэль, свидетельствует о том, что их собрания фактически заменили упраздненный римской администрацией Верховный суд (Бейт Дин Агадоль). Только в центральной метивте можно было принимать постановления, обязательные для всего народа. Все законы мидерабанан (гзерот и таканот) были утверждены именно здесь, а потому приобрели статус обязательных для любого еврея, где бы он ни находился. Так вот — о главном отличии между эпохами танаев и амораев: начиная с некоторого времени центральная метивта при дворе Наси Исраэль прекращает существование, и как результат — уже не принимаются постановления, обязательные для всего народа.

Как и почему это произошло? Уже не раз упоминалось, что пост Наси Исраэль не имел никакой политической силы. Не имел он и алахической основы, — в отличие, скажем, от поста первосвященника во времена Иерусалимского храма. Авторитет Наси опирался исключительно на величие личности человека, занимавшего этот пост. Мудрость и колоссальные познания в Торе в совокупности с чертами вождя были причиной того, что его не только слушал весь народ, но вокруг него группировались и все мудрецы Торы. На протяжении семи поколений "династия" Илеля выдвигала из своей среды вождей именно такого масштаба — все они с успехом занимали пост Наси. Так продолжалось и после смерти раби Йеуды Анаси, когда его место занял внук, известный под именем раби Йеуда Несиа. И только после него "золотая жила" истощилась: потомки последнего уже не были крупными авторитетами в Торе, а потому не могли собрать вокруг себя мудрецов.

Центральная метивта исчезла. Но вместо нее в разных местах возникли частные метивты, куда время от времени съезжались мудрецы. Впрочем, их съезды не носили общенародного характера, поскольку не были связаны с домом Наси и не собирали воедино всех мудрецов поколения. С другой стороны, не могло быть и речи о том, чтобы выбрать Наси не из потомков Илеля, который смог бы объединить вокруг себя все силы.

Итак, мы нащупали тот болевой нерв, который определял смену эпох, — наличие единого центра. Начинается новый период истории Устной Торы, когда главного центра, из которого ведется духовное руководство народом, больше не существует. Поэтому истинным началом периода амораев следует считать не год смерти раби Йеуды Анаси и не те несколько лет, что прошли после этой смерти. "Водоразделом эпох" была смерть его внука, наступившая в 230 году. До того, на протяжении целого поколения, все шло как обычно, как раньше: мудрецы съезжались к Наси для обсуждения важнейших вопросов, принимались общие постановления, дошедшие до нас в виде устной традиции со слов последующих поколений, но в текст Мишны их не внесли (кроме, пожалуй, одного — разрешения употреблять в пищу масло нееврея; что раньше было запрещено так же, как хлеб и вино нееврея).

* * *

Процесс записи Устной Торы, начатый раби Йеудой Анаси, на Мишне не закончился. Дело в том, что с самых древних времен параллельно Мишне с ее лаконичными формулировками так же устно изучался еще один сборник — Тосефта, что значит "дополнения". По содержанию этот сборник, разделенный на те же разделы и трактаты, что и Мишна, полностью соответствовал своему названию, т. е. дополнял сказанное в Мишне мнениями других мудрецов или кратким изложением прений между ними. Впервые Тосефта была записана после смерти раби Йеуды Анаси.

Стремление к лаконизму в записи Мишны неизбежно предполагало в качестве дополнения солидный объем устной информации. Разъяснение текста, расширение или сужение его смысла, раскрытие специфических терминов, — все это мудрецы Мишны передавали своим ученикам по-прежнему устно. В свою очередь, их ученики, первые амораи, передавали полученные добавочные знания следующему поколению как общепринятую традицию понимания Мишны. Крупнейшие мудрецы того поколения -вавилоняне раби Хия и раби Ошая — совершили титаническую работу по упорядочению этой сопровождающей Мишну информации: они собрали вместе все объяснения, сравнили их, выверили, очистив от всего наносного и неверного, и установили точные формулировки, которые с тех пор полагалось заучивать наизусть. Полный свод этих формулировок получил название Барайта, что по-арамейски значит "Внешняя" (т. е. сведения, внешние по отношению к Мишне).

Приведем пример одной такой барайты из сборника раби Хии. Текст первой мишны в трактате Брахот, известный с самых древних времен, гласит: "Начиная с какого часа можно читать вечернюю молитву Шма? — С момента, когда коэны-священники (очистившись от ту-мы) идут есть труму". Этот текст был составлен еще во времена существования Храма, когда любой человек, наблюдая за коэнами, мог определить начало чтения вечерней молитвы. Раби Йеуда Анаси ничего не изменил в традиционном тексте Мишны, — хотя в его дни Храм уже лежал в развалинах и коэны уже не ели труму. Так что необходимо было указать другой, применимый на практике, признак начала чтения вечернего Шма. Именно на такие признаки указывает барайта, составленная раби Хией: "Час, когда бедняк садится за свой скудный ужин или когда на небе появляются звезды".

Мишна, Тосефта и Барайта — колоссальный духовный багаж, собранный в Эрец Исраэль и приготовленный нашими мудрецами к двухтысячелетнему изгнанию (галуту), к долгому путешествию сквозь человеческую историю, в которое предстояло отправиться сыновьям Израиля. Мудрецы вовремя поняли, что галут уже начался. И начался давно, хотя значительная часть народа все еще находилась в Эрец Исраэль. С тех пор как был разрушен Первый Иерусалимский храм, евреи успели вкусить "прелести" заграничной жизни — в Вавилоне, в первом галуте. Через семьдесят лет часть народа вернулась. Многие тогда наивно полагали, что вернулись они окончательно, однако впоследствии выяснилось, что возвращение было неполным. Оно явилось как бы остановкой на долгом пути — временное возвращение домой, чтобы собрать багаж и выехать на новое место жительства. Теперь уже надолго.

К середине третьего века "багаж" был готов, а потому "выезд" больше не откладывался: евреи массами покидали Эрец Исраэль, переселяясь сначала в Вавилонию, а затем и в другие страны. И что за "багаж" они брали с собой? Мишну, Барайту и Тосефту, записанные на Святой земле. Впрочем, это у нас, на бумаге, все совершалось быстро и стремительно. На самом деле, процесс затянулся надолго, на десятилетия. Хотя центр Торы после смерти раби Йеуды Несиа переместился в Вавилонию, еще несколько поколений видных амораев продолжали жить в Эрец Исраэль. Поэтому, несмотря на то что, восстанавливая нашу цепочку поколений, мы должны немедленно проститься с "израильскими" амораями и отправиться на Восток, в Междуречье, за амораями "вавилонскими", посвятим "израильским" хотя бы несколько строк, — они того заслуживают.

Самой яркой фигурой среди амораев Эрец Исраэль был раби Йоханан. В юности он учился в метивте раби Йеуды Анаси, затем у раби Яная. Став крупнейшим мудрецом своего времени, он основал в Тверии свою ешиву, построенную наподобие метивты раби Йеуды Анаси. В ней учились все авторитеты двух следующих поколений. Стоит отметить, что благодаря своему долголетию раби Йоханан стал связующим звеном не двух, а целых четырех поколений. Умер он в 279 году. Его ученики собрали все традиции изучения Мишны за последние десятилетия и записали их. Так родился Иерусалимский Талмуд.

Приведем несколько эпизодов из биографии раби Йоханана. Талмуд рассказывает, что он успокаивал безутешных родителей, потерявших своих детей, тем, что показывал им маленькую косточку (то был детский молочный зуб). "Вот кость моего десятого сына", — говорил он, объясняя, что их горе не самое страшное. Десять сыновей умерли при нем, и он собственноручно похоронил их всех. Причем, хороня своих детей, думал не только о своем горе, но и о том, как утешить других.

Правой рукой раби Йоханана был Реш-Лакиш (раби Шимон бен Лакиш), о котором известно, что в молодые годы он, сбившись с пути, бросил учебу и опустился до того, что встал во главе шайки грабителей. В Талмуде приведен рассказ, как он вернулся к Торе (см. Бава Меция 54а). Однажды Реш-Лакиш увидел раби Йоханана, купающегося в Иордане. Демонстрируя свою удаль, Реш-Лакиш одним махом перепрыгнул через реку. Раби Йоха-нан взглянул на него и восхищенно сказал: "Такую бы силу Торе!" На что Реш-Лакиш ответил, посмотрев на раби Йоханана: "Такую бы красоту женщинам!" (И действительно, раби Йоханан отличался необыкновенной, поразительной красотой.) Между ними завязался разговор. Кончилось тем, что раби Йоханан предложил своему новому знакомому: "Моя сестра красивей меня. Если пойдешь учиться, получишь ее в жены". Задумавшись над предложением, Реш-Лакиш в конце концов принял его и, вспомнив юность, засел за учебу, а вскоре справил и свадьбу с сестрой раби Йоханана. Он действительно обладал колоссальной силой. Не только физической, но и духовной. А потому настолько выдвинулся среди всех учеников, что раби Йоханан стал заниматься с ним один на один, в хевруте, в паре, когда два человека вдвоем разбирают изучаемый материал. (Такой метод изучения сохранился и в наши дни. Зайдите в любую ешиву. Если вы попали не на общий урок, то обратите внимание — все сидят, разбившись на пары, друг против друга, перед каждым свой том Талмуда, изучают, спорят один с другим, возражают, совместно ищут ответы на поставленные вопросы, ответы порождают новые вопросы, и так, пока тема не прояснится, а знания будут усвоены.)

Так, вместе учась, дожили раби Йоханан и Реш-Лакиш до преклонных лет. Но закончилось все трагически. Однажды во время обсуждения вопроса о том, что является окончательной стадией изготовления мечей, ножей и кинжалов, Реш-Лакиш сказал, что только отшлифованное оружие можно считать годным к употреблению. Раби Йоханан полагал, что нож готов раньше — в тот момент, когда его кладут в печь, — но тут же отказался от своих соображений, не без иронии подчеркнув, что мнение "специалиста" всегда предпочтительней. Реш-Лакиш взорвался: "Когда я был разбойником, меня тоже звали раби — как и здесь! В конечном счете, чем ты мне помог?" Этим он хотел сказать, что Торе учился еще до встречи со своим наставником, т. е. знание законов об изготовлении режущих и колющих предметов приобретено им до присоединения к шайке разбойников; ведь и они называли его за ученость "раби", — т. е. он не пришел к ним пустой как белый лист бумаги, он учился в детстве! Но раби Йоханан понял слова Реш-Лакиша буквально: "Чем я помог тебе?! Тем, что приблизил к Б-гу!" Последствия его обиды на "неблагодарного" ученика были самыми трагическими: Реш-Лакиш заболел и вскоре умер. Раби Йоханан тяжело переживал его смерть, не без причины считая себя причастным к столь ранней кончине друга и любимого ученика. Ничего не поделаешь, такова реальность: боль оскорбленного мудреца — сила, действующая в мире не менее объективно, чем физические законы природы.

После смерти Реш-Лакиша безутешный раби Йоханан не мог больше ни с кем учиться. Ему предложили в качестве хевруты одного из самых блестящих учеников того времени, раби Элазара. Но это мало помогло. На каждое заявление учителя раби Элазар приводил удачные ссылки из Мишны и Барайты, подтверждая его правоту, что без конца раздражало раби Йоханана. "Разве ты можешь заменить Реш-Лакиша? — воскликнул однажды он с горечью. — Когда я, бывало, говорил что-нибудь, Реш-Лакиш приводил мне 24 возражения, а я давал на них 24 ответа. Таким образом прояснялись все вопросы. Ты же приводишь мне не возражения, а доказательства! Разве я сам не знаю, что прав?"

Горю раби Йоханана не было предела. В конце концов он потерял рассудок. Положение с каждым днем ухудшалось, его убивала тоска по другу. Ученики раби молились, чтобы смерть избавила его от страданий. И Б-г внял их молитвам.

Некоторые комментаторы Талмуда спрашивают, почему мудрецы не молились, чтобы рассудок вернулся к их учителю, и отвечают: без Реш-Лакиша раби Йоханан потерял всякий вкус к занятиям Торой, а значит, и к самой жизни. Даже если бы рассудок чудом вернулся к нему, он неизбежно снова впал бы в депрессию. Ему нужен был живой Реш-Лакиш...

Еще при жизни раби Йоханана положение евреев в Эрец Исраэль резко ухудшается. Многочисленные войны между римлянами и персами, а также вооруженные конфликты между командирами римских легионов, расквартированных в Сирийской провинции, тяжелым бременем ложатся на плечи населения, которое обязано снабжать провиантом воюющие армии. Налоги растут, страна подвергается систематическому ограблению. После смерти раби Йоханана добавляется новая беда. Очередной римский император, Константин, начинает потакать христианам и затем признает их веру в качестве государственной религии Империи. Под покровительством Константина в 325 году проводится Никейский собор, на котором приняты основные церковные положения ("символы веры") и окончательно оформлено отделение христиан от иудаизма. Порвав всякую связь со средой, из которой она вышла, "религия любви и всепрощения" в первую очередь начинает проповедовать ненависть к евреям. В качестве официальной и единственно законной идеологии Рима, известного в былые годы своим полным безразличием ко всем верованиям и религиям, христианство пытается повсеместно насаждать религиозную нетерпимость. Очень быстро оно добивается первых политических успехов: евреи, решительно отказавшиеся признать Христа "сыном божьим", лишаются римского гражданства. Они становятся изгнанниками в собственной стране. Но духовенство не останавливается на достигнутом — оно решает полностью очистить Святую землю от еврейского присутствия. Не могут же они смириться с тем, что презренное племя, распявшее их вождя, продолжает жить там, где он, не признанный ими, шел в свой последний "крестный путь"! Церковная администрация разворачивает агрессивную пропаганду, нажимает на все кнопки власти — и преуспевает: начинается массовая эмиграция в Вавилонию. Города пустеют, ешивы закрываются. Однако священникам и этого мало. В 351 году Восточные провинции Империи посещают два высокопоставленных римских сановника — Галл и Урсицин. Духовенству удается убедить их в необходимости полностью избавиться от евреев. Сановники поддаются на уговор — ведь и их в свое время крестили в купели! — и в порыве христианской любви они направляют свои легионы на еврейские города и деревни. Результаты учиненной ими резни ужасны: большая часть еврейского населения, не успевшая покинуть родину, уничтожена, города разрушены до основания, лишь немногим удается спастись бегством.

И вот через несколько лет происходит чудо. После смерти Константина римским императором становится Юлиан (361-363), получивший от христиан кличку "Отступник". Эту кличку Юлиан заслужил честно, отняв у церкви все ее привилегии и общегосударственный статус. Более того, желая выразить свое омерзение к идеям христианства, он начал помогать всем, против кого она выступала, находясь у власти, — в том числе евреям.

В это время пост Наси занимал Илель, глава последнего Санедрина, носивший то же имя, что и основатель "династии". Высокая коллегия, которой он руководил, Давно утратила свое былое значение, ибо к тому времени крупные мудрецы вот уже более ста лет не объединялись вокруг Наси. Впрочем, одной привилегией тот Санедрин все еще обладал — правом освящать новый месяц.

Как известно, еврейские праздники устанавливаются по лунным месяцам. По закону Торы, начало каждого месяца определяется на основе показаний свидетелей, своими глазами видевших серп новой луны. Лишь после того как Санедрин в Эрец Исраэль, заслушав свидетелей, объявлял о начале нового месяца, считалось, что месяц действительно наступил. Второй задачей, входившей в обязанности Санедрина, было установление високосного года путем прибавления тринадцатого месяца — для того чтобы корректировать лунный календарь с солнечным (разница между "лунным" годом и "солнечным", составляющая более чем 11 дней, за три года достигает величины, соразмерной с одним месяцем).

Об освящении нового месяца Санедрин оповещал евреев диаспоры с помощью гонцов, отправлявшихся во все концы. Однако в последние десятилетия беспорядки, войны и гонения привели к тому, что Верховный еврейский суд уже не мог полагаться на эту тысячелетнюю традицию: не всегда удавалось заслушать свидетелей или вовремя послать гонцов, и даже если их посылали — нельзя было быть уверенным, что они доберутся до отдаленных еврейских общин, — время стояло смутное и опасное. Поэтому Санедрин ввел новую систему: каждый новый месяц освящался теперь не по свидетельству очевидцев, а в согласии с заранее готовыми расчетами, т. е. по календарю. В Устной Торе (Барайта Сод Аибур) имелись все данные для такого расчета, в том числе была известна точная продолжительность лунного месяца — 29 дней, 12 часов и 793/1080 часа.

Евреи диаспоры перестали нуждаться в сообщениях гонцов. Зная фазы Луны, они могли быть уверены в том, что Санедрин освящает месяцы в полном соответствии с этими расчетами, не пользуясь показаниями свидетелей. Обязательным условием оставалось лишь освящение месяца Санедрином, расположенным в Эрец Исраэль. Без этого все даты еврейского календаря были недействительны, — так постановила Тора. Поэтому надо было решить одну, последнюю трудность: что будет, если римская власть, натравливаемая христианским духовенством, а оно не теряло надежд на реванш, выгонит всех евреев из Святой земли? Эти мысли не давали покоя Илелю Анаси.

И в этот момент, как мы уже сказали, происходит чудо. Вдруг среди грозовых туч, сгустившихся над Эрец Исраэль, выглядывает солнце: императором становится Юлиан-Отступник, благоволивший к евреям. Многие мудрецы, бежавшие ранее в Вавилон, возвращаются на родину, жизнь начинает входить в привычную колею. Но Наси понимает, что это ненадолго. Тучи снова скроют солнце — процесс изгнания евреев с Земли Обетованной необратим. Если так, то предоставленная евреям короткая передышка — несомненно, перст Б-жий, шанс, который нельзя упустить! Поэтому, пользуясь остатками авторитета Наси, он собирает вокруг себя вернувшихся из Вавилона мудрецов, и на своем последнем в истории заседании Санедрин освящает все новомесячия на две тысячи лет вперед, - до самого прихода Машиаха, когда можно будет вернуться к нормальному порядку установления месяцев по показаниям свидетелей. Произведя точный расчет фаз луны и цикла високосных лет, Санедрин устанавливает день каждого новомесячия в будущем, заранее объявляя его и освящая. Так что даты праздников, которые мы отмечаем, не определяются нами по календарю — в таком случае они не имели бы никакой силы, - а установлены и освящены последним Санедрином в Эрец Исраэль, что одно и дает этим датам алахическую силу.

Время показало, насколько проницательным был Илель: царствование Юлиана продолжалось всего двадцать месяцев, а затем обстановка резко ухудшилась. Приблизительно в 365 году Санедрин окончательно ликвидируется, и золотая цепочка передачи Торы на Святой земле впервые прерывается. Оставшиеся мудрецы снова бегут в Вавилонию. Давайте и мы последуем за ними на берега Тигра и Евфрата.

* * *

Читатель, возможно, заметил, как часто мы повторяем: "в трудах по истории сказано одно, на самом деле все происходило иначе". Но что поделаешь, нам снова придется повторить эти слова. В самом деле, во многих уважаемых книгах можно прочесть, что Вавилония в духовном плане, если смотреть на нее с точки зрения евреев, являла собой чуть ли не пустыню, и только с приездом ученика раби Йеуды Анаси, которого звали Рав, в ней открылись ешивы и началось серьезное изучение Торы. Но тот, кто знаком с талмудическими источниками, знает, насколько это утверждение, мягко скажем, далеко от истины. Еще с момента прихода евреев в Междуречье после разрушения Первого храма ("Вавилонское пленение") весомая часть народа проживала именно там. Местные евреи пользовались полной автономией, полученной от благосклонно к ним относящихся персидских властей. Во главе еврейской общины стоял Рвш Галута (глава изгнанников), которого выбирали из потомков царского рода Давида. Раввинские суды пользовались самыми широкими полномочиями, всюду стояли синагоги, школы и ешивы. Как видим, в Вавилонии никогда не умолкал голос Торы. Более того, крупные вавилонские мудрецы не уступали своим собратьям в Эрец Исраэль. И все же центром Торы Вавилония не могла стать по одной простой причине: в те времена центром могла быть только метивта, собиравшая съезды больших ученых, которые занимались не только обучением, но исследованием Устной Торы и разрешением всех сомнительных и спорных вопросов. А местом для такого собрания авторитетов по праву считалась Эрец Исраэль, где сначала в Храме, а затем при дворе Наси концентрировались главные силы, великие умы еврейского народа. Нередко мудрецы Вавилонии отправлялись в Эрец Исраэль затем, чтобы принять участие в работе тамошней метивты. Так поступил Илель, основатель великого рода, получивший вскоре после "алии" в Израиль пост Наси. Так сделал Натан Абавли, современник раби Меира, назначенный на пост, называвшийся Хахам Аваад (нечто вроде председателя Высшего ученого совета). Таким же путем прошел раби Хия, редактор Тосефты, который стал правой рукой раби Йеуды Анаси.

Вместе с раби Хией в Эрец Исраэль прибыл из Вавилона его молодой племянник — раби Аба, которого за исключительные таланты вскоре прозвали просто Рав. Быстро выдвинувшись среди товарищей, он удостоился сидеть в первых рядах перед Раби (напоминаем, так коротко звали раби Йеуду Анаси). Рав так жарко дискутировал с Раби, что присутствующим иногда казалось, что во время спора между ними пробегают искры. Несмотря на молодость Рава, Раби включил его в состав Высшего совета, разрешавшего спорные вопросы путем голосования. После смерти учителя Рав еще долгое время оставался в Эрец Исраэль, находясь среди тех, кто окружал его внука, раби Йеуду Несиа. И только в 219 году решил окончательно вернуться в Вавилонию. Не совсем ясно, что привело его к такому решению, - быть может, он предвидел, что, вследствие общего ухудшения положения в Святой земле, никакого будущего у Торы в ней нет.

Переехав в Вавилонию, Рав поселился в одном из центров тамошнего еврейства, в городе Наардея, где сблизился с известным мудрецом по имени Шмуэль. В дальнейшем они стали самыми близкими друзьями и постоянными оппонентами друг другу в вопросах алахи. Шмуэль прославился среди современников не только глубиной своих знаний в Торе, он был весьма сведущ и в других науках: медицине, астрономии, астрологии. Известно его высказывание о себе самом, что небесные пути ему знакомы не хуже, чем переулки родной Наардеи; и только в одной области — в природе комет — он испытывает затруднения. Любопытно, что Талмуд (см. Брахот 58б) приводит утверждение Шмуэля о том, что созвездие Плеяды включает в себя около 100 звезд. Поскольку невооруженным глазом в этой области неба видны только 7-8 звезд, можно было подумать, будто Шмуэль дает образную характеристику звездного скопления, но с изобретением телескопа обнаружилось, что мудрец был прав...

Через некоторое время после появления Рава в Наардее умер глава местной ешивы, и Раву предложили занять его место. Однако тот отказался, считая, что оно по праву принадлежит Шмуэлю, коренному жителю города. В конце концов Рав уговорил руководство общины избрать Шмуэля главой ешивы. Сам он, чтобы не подавлять своим авторитетом друга, покинул Наардею, расположенную в районе, где евреи селились издавна, и направился на север, в места новых еврейских поселений. Вот там действительно была полная духовная пустыня. Неслучайно Рав решил, что именно здесь он сможет приложить свои силы. Вскоре он открыл ешиву в городе Сура, и к нему стали стекаться ученики со всех концов страны.

Тем временем происходит важное событие: в 230 году умирает раби Йеуда Несиа; центральная метивта при дворе Паси прекращает свое существование. Именно тогда Рав решает превратить свою ешиву в метивту, подобную той, что была в Эрец Исраэль. То же самое делает и Шмуэль. Так что примерно в одно время в Вавилонии появляются две метивты, объединившие лучшие умы своей эпохи, — в Наардее и Суре. Центр Торы окончательно перемещается в Вавилон. Раби Йоханан, глава амораев Эрец Исраэль, безоговорочно принимает авторитет Рава.

Порядок учебы, заведенный в метивтах Вавилонии, установился еще при Раве. Заключался он в следующем: в течение года мудрецы занимались каждый своим трудом, в основном земледелием, которое приносило в Вавилонии неплохой заработок. Но на два месяца в году, не занятые земледельческими работами (месяц элуль в конце лета и месяц адар в конце зимы), все съезжались в метивту, где обсуждался изучаемый материал и где разгорались жаркие споры. Такие съезды-сессии назывались по-арамейски Ярхей Кала. В конце месяца Реш Метивта (ее глава) объявлял, какой трактат Мишны будет изучаться на следующей сессии. Мудрецы разъезжались по домам и следующие полгода в свободное от работы время тщательно изучали этот трактат, чтобы явиться на Ярхей Кала готовыми к всестороннему и глубокому обсуждению новой темы. В ешиве оставались только молодые ученики и небольшая группа профессиональных ученых, которые, не занимаясь полевыми работами, неотлучно находились при своем учителе.

Рав не только преподавал в ешиве. Выполнял он, как сейчас говорят, и общественные функции, в частности, много времени проводил в суде. Вот один эпизод из его судебной практики. Как-то грузчики во время переноски по халатности разбили большую бочку вина, принадлежавшую одному из ученых, и тот в возмещение ущерба отнял у них верхнюю одежду. Грузчики пожаловались Раву. Выслушав дело, тот велел хозяину бочки вернуть конфискованное платье. "Разве это по закону?" — удивился ученый. "Да, — ответил Рав, — ибо сказано (Мишлей 2:20): "Чтобы ходил ты путем добрых..." Тем самым он объяснил, что Тора требует от нас не настаивать на своих правах, а уступать бедным и слабым, выходя за рамки строгого закона. И тем более так надо поступать ученому, посвятившему себя изучению Торы. Но на том дело не кончилось - грузчики тут же в суде выдвинули вторую жалобу: сегодня они ничего не заработали, провозившись со злополучной бочкой, - утро прошло, и теперь их никто не наймет. "Заплати им, — велел Рав владельцу бочки, — ибо таков закон; как сказано (в продолжении того же стиха): "Чтобы держался ты стезей праведников"...

На посту руководителя Сурской ешивы Рав находился вплоть до своей смерти в 247 году. После него Шмуэль стал единственным главой всего поколения. И если прежде, при жизни Рава, объединить две метивты не представлялось возможным, так как величие обоих авторитетов не позволяло отдать предпочтение ни одному из них, то отныне действующей осталась только одна метивта. Теперь все мудрецы съезжались к Шмуэлю в Наардею, а ешива в Суре на время превратилась в рядовое учебное заведение, в котором обучалась молодежь. Так продолжалось до смерти Шмуэля в 254 году.

Когда Шмуэль умер, мудрецы единодушно выбрали своим руководителем рава Уну, лучшего из учеников Рава. Все эти годы рав Уна не покидал Суры, своего родного города. Поэтому туда и возвращается из Наардеи Центральная метивта. И очень своевременно — поскольку не проходит и двух лет как Наардея, расположенная вблизи границы, разрушается во время вспыхнувшей войны. Во главе Наардейской ешивы, переехавшей в соседний город Пумбедиту, встает рав Йеуда. Но "монополия" Суры в те годы никем не оспаривается. Рав Йеуда вместе со своими учениками, как и все остальные вавилонские мудрецы, дважды в год приезжают в Суру на Ярхей Кала.

В течение долгого срока, около сорока лет, рав Уна возглавлял второе поколение вавилонских амораев. Обладая значительным состоянием, он содержал ешиву за свой счет. Поскольку занятиям Торой он посвящал все время, свои многочисленные угодья ему пришлось сдать в аренду. Талмуд в трактате Брахот приводит один любопытный рассказ. Как-то у рава Уны прокисло вино в 40 бочках, — урон, солидный для любой эпохи. Мудрецы ешивы предложили ему поразмышлять над своими поступками, справедливо полагая, что Всевышний зря не причинит человеку такой ущерб. Рав Уна воскликнул: "Каждый, кто знает обо мне хоть что-либо предосудительное, пусть встанет и скажет". После некоторого замешательства присутствующие ответили: "Мы слышали, наш учитель не дает своему арендатору причитающуюся тому долю в срезаемых ветках виноградника (на отопление). Вещь хоть и незначительная, но все же убыток". "Согласен, не даю, — признался рав Уна, — поскольку он постоянно крадет веток куда больше, чем ему причитается. Уж не хотите ли вы сказать, что я обязан делиться с ним тем, что остается после его воровства?" Ученики возразили: "Возможно, он поступает не по закону. И все же мы учили, что тот, кто крадет у вора, тем самым тоже пробует вкус кражи". На это рав Уна не нашел что возразить, поэтому сказал: "Принимаю на себя обязательство отдавать арендатору положенную долю!" Говорят, в том году цены на уксус поднялись настолько, что рав Уна продал свое прокисшее вино без потерь...

После смерти рава Уны в 297 году его преемником был избран рав Йеуда, и центральная метивта вновь покинула Суру. Центр изучения Торы переместился в Пумбедиту. Заглядывая вперед, скажем, что ешива в Пумбедите простояла в течение восьмисот лет.

От своего учителя Шмуэля рав Йеуда получил прозвище Шинана, что значит острый, отточенный, изощренный: в преподавании он оттачивал мозги своих учеников, как точат нож на оселке. Лучше всего для подобной "острой" учебы подходили трактаты Мишны из раздела Незикин, в которых рассматриваются вопросы, главным образом, имущественного права. Именно этим трактатам посвящалось основное время занятий.

Метод преподавания равы Йеуды принят последующими поколениями, так что и сегодня десятилетние еврейские мальчики, посещающие хедер, начинают изучать Талмуд именно с указанных трактатов. Человек несведущий может удивиться, зачем детям разбирать вопросы о ссудах, векселях, материальном ущербе и наследстве. Но дело в том, что на этом материале наилучшим образом развивается абстрактное мышление, которым всегда славились "еврейские головы".

Со смертью рава Йеуды снова возникла старая как мир проблема — кого избрать на его место. Достойных кандидатур было две: Раба и рав Йосеф, два неразлучных друга, оба ученики рава Уны. Каждый обладал своими преимуществами. Рав Йосеф славился энциклопедическими знаниями; о нем говорили, будто Мишна и Барайта со всеми пояснениями аккуратно разложены в его уме по полочкам, будто только вчера получены на Синае. Раба бар Нахмани уступал ему в широте познаний, но зато владел острым, как скальпель, аналитическим умом. Перед его мышлением ничто не могло устоять, своей диалектикой он сдвигал горы с места (подразумеваются горы Талмуда, а не заурядные складки земной коры). Кого из них предпочесть? Дилемма, вставшая перед мудрецами, казалась неразрешимой. Поэтому они обратились за помощью к корифеям Эрец Исраэль: "Кто лучше — Синай или Двигающий горы?" Пришел ответ: "Лучше Синай, ибо в хлебе нуждаются все!" (Здесь хлеб — это информация, знания, то, что учат и передают дальше.) Казалось, трудность преодолена, как вдруг выяснилось, что рав Йосеф отказывается принять предлагаемый ему пост — по причине, нам уже знакомой: он считал своего товарища более достойным на роль руководителя ешивы. Обратились к Рабе бар Нахмани, но и тот заупрямился. Лишь после долгих переговоров, видя, что продолжительное отсутствие главы метивты вредит изучению Торы, скрепя сердце, Раба принял предложение. Двадцать два года он простоял во главе мудрецов. Будучи непреклонным и бескомпромиссным руководителем, Раба нажил себе много противников. Кончилось тем, что те донесли на него персидским властям: мол, два раза в году он и его помощники отвлекают тысячи людей от работы, причиняя тем самым ущерб царской казне. Власти забеспокоились, Рабе пришлось бежать, во время побега он умер.

Важнейший пост главы Центральной ешивы Вавилонии принес ему большой почет, но не материальный достаток. Как и в былые времена, глава мудрецов бедствовал: в его доме не всегда ели ячменный хлеб, пшеничный вообще считался роскошью. И несмотря на нищету, когда нечем было кормить собственных детей, Раба принял на воспитание сироту, своего племянника, которого звали Абае. Последнему было суждено стать вождем следующего поколения. Правда, некоторое время после смерти Рабы во главе метивты в Пумбедите стоял рав Йосеф, другой учитель Абае. О раве Йосефе мы уже рассказывали. Когда он скончался, ему наследовал Абае.

С именами Абае и его извечного оппонента Равы сталкивался всякий, кто хоть раз учил Талмуд. Все его страницы полны дискуссиями мудрецов, но чаще всего встречаются именно блестящие споры-поединки между Абае и Равой. Для многих их имена неразрывно слились с самим понятием слова Талмуд. Как это произошло? В чем заслуга этих двух великих амораев?

Мы уже говорили, что первые сборники Устной Торы - Мишна и Барайта — представляли собой тексты как бы на двух уровнях, поскольку включали в себя не только все дошедшие формулировки синайской традиции (о которых никто не спорил), но и диспуты между танаями. Отметим, что в Мишне приведены исключительно результаты работы танаев, но не их аргументы. Заодно раби Йеуда Анаси опустил объяснения причин споров и прочие, "сопутствующие" выявлению истины, детали. Он посчитал, что эта часть Устной Торы по-прежнему может передаваться устно — от учителя к ученикам. Но время шло, условия существования народа непрерывно ухудшались, надежд на улучшение становилось все меньше. И однажды всем стало очевидно, что дальше полагаться на устную передачу нельзя, - придется сесть и записать всю аргументацию, всю систему выводов, все дискуссии с их доказательствами и опровержениями.

Однако сначала надо было подготовить материал. Ведь Рав, Шмуэль и раби Йоханан (их еще называют амораями первого поколения), передавая своим ученикам то, что сами получили от танаев, заботились главным образом о легко запоминающихся формулировках закона и мнений. Первые учителя, наследники танаев, искали такие оптимальные выражения, когда даже из умолчания того или иного слова можно получить нужную информацию. Урок строился так: сначала давалась сжатая формулировка того, о чем идет речь в данной мишне, затем — разъяснения и толкования. Эти краткие высказывания-комментарии стали наследием второго и третьего поколений амораев. Со временем в трактовках этих комментариев стали возникать неясности, поскольку устные пространные объяснения трудно было точно запомнить. Кроме того, высказывания первых амораев носили отпечатки стилей разных людей, изучались они в разных ешивах, — поэтому наметились некоторые расхождения в их передаче, что в дальнейшем могло привести к значительным последствиям. По этим причинам возникла необходимость, как и во времена раби Йеуды Анаси, собрать вместе все версии всех комментариев, всю устную традицию, чтобы сравнить, исследовать и выяснить — кроются ли за различием в формулировках действительные расхождения во мнениях, а затем дополнить все недостающее и устранить возможные ошибки передачи (чтобы не получилось "испорченного телефона").

Как говорится, само Небо предоставило неповторимую возможность для такой работы. Еще когда во главе метивты стоял рав Йосеф (т. е. в 322-324 годы), в Вавилон стали прибывать первые волны беженцев из Эрец Исраэль. Среди спасшихся от террора, развязанного против евреев окрепшей Римской церковью, было много мудрецов, учеников раби Йоханана. Впервые все мудрецы Торы могли собраться вместе и сравнить две традиции — ту, что изучалась в сшивах Эрец Исраэль, с той, что училась в Вавилонии. Но основную работу по сравнению, систематизации и первой редакции полученного свода проделали позже мудрецы Пумбедиты под началом Абае и Равы.

Талмудическая диалектика достигла в те годы небывалых высот. Каждое слово, сказанное первыми амораями по поводу содержания Мишны, проходило тщательную проверку. Прежде всего выяснялось, не противоречит ли амора сам себе (т. е. своим высказываниям по другому поводу) и не противоречат ли его слова какому-либо общепринятому положению Мишны или Барайты. Одни мудрецы цитировали те места, в которых, на первый взгляд, могли обнаружиться противоречия, другие — парировали их примеры с помощью тонкого анализа и определения различий. Так устранялись несоответствия. Затем выяснялось, можно ли почерпнуть из других мест Мишны и Барайты доказательства по поводу данного суждения. Недостаточно убедительные доказательства, не удовлетворявшие строгим критериям отбора, отбрасывались. Проверялась и степень новизны каждого утверждения: что нового оно содержит по сравнению с уже сказанным в Мишне и Барайте? Дальше. Если высказывание несет в себе аргументы и доказательства, выяснялось, почему приведены именно эти аргументы, а не другие, иногда, на первый взгляд, более удачные. Наконец, сравнивались различные версии каждого высказывания, если таковые имелись. При этом выяснялось, кроются ли за ними расхождения во мнениях, и с помощью той же диалектики определялось, какая из версий верна, а какая ошибочна. В конце концов сталкивались различные мнения амораев, чтобы окончательно решить, каким должен быть алахический вывод на практике.

Ничто не принималось на веру. Все выяснялось и анализировалось, переакцентировалось, гнулось на разрыв и на излом и снова составлялось. Мудрецы, дискутировавшие друг с другом, доходили до источников любой проблемы. Так, в процессе обсуждения раз за разом вскрывались все более глубокие пласты понимания истины, которые простым, "неталмудическим", способом изучения не были бы обнаружены.

Но мало того, что вся эта колоссальная работа велась для того, чтобы выявить, закрепить и передать дальше весь полученный материал. Сам процесс этой работы тоже был скрупулезно зафиксирован. Другими словами, Абае и Рава выверили весь ход проверки высказываний со всеми сопутствующими спорами и доказательствами для того, чтобы он изучался последующими поколениями в твердо установленной форме вместе с Мишной.

Собранный ими материал, разъясняющий Мишну, получил название Гемара. Вместе Гемара и Мишна составляют Талмуд.

Абае умер около 338 года, после чего главой мудрецов был избран его друг и оппонент Рава. Центральная метивта отныне собиралась в родном городе Равы - в Мехозе, неподалеку от Пумбедиты. Подобно многим жителям своего города Рава был небедным человеком и тратил значительные средства на помощь нищим. Талмуд рассказывает, как однажды, пригласив к себе нищего, он спросил его, чем тот обычно обедает (что ему дают те, кто приглашают его на обед). "Откормленной курицей и старым вином!" — ответил бродяга. "Не находишь ли ты, что такой пир дорого обходится тем, кто тебя кормят?" — вполне серьезно спросил Рава. "Разве я питаюсь за ваш счет? - ответил нищий, ничуть не смущаясь. - Меня кормит Всевышний; как сказано: "Ты всем даешь пищу вовремя!" В этот момент в комнату вошла сестра Равы, с которой тот не виделся много лет. Они обменялись приветствиями, и сестра радостно сообщила, что привезла особое угощение — откормленную курицу и бутылку старого вина. Рава тут же распорядился отдать это угощение своему гостю...

После смерти Равы в 352 году наследника ему не нашлось. Около двадцати лет центральная метивта не функционировала. Изучение Торы продолжалось в ешивах всей страны. Наиболее видной среди них была ешива в Нереше (район Суры), созданная учеником Абае, равом Папой.

Работа центральной метивты возобновилась только в 371 году. Возглавил ее рав Аши, а его правой рукой стал более старший годами Равина, ученик Равы. Сам рав Аши успел поучиться в Пумбедитской ешиве еще при жизни Равы, а затем учился по очереди практически у всех крупных мудрецов своего поколения, что дало ему обширные и всесторонние знания. Будучи еще сравнительно молодым человеком, он был избран главой центральной метивты, которая обосновалась на севере страны, в районе Суры, в родном городе рава Аши — Мата-Мехасья. Благодаря тому, что туда стекались мудрецы из всех ешив, рав Аши получил прекрасную возможность завершить работу по составлению Гемары. Собственно говоря, основную часть работы проделало предыдущее поколение амораев, однако рав Аши и его товарищи думали не о составлении Гемары, а о ее ЗАПИСИ, с тем, чтобы она стала впоследствии главным источником изучения Торы. Для этого нужно было собрать ВСЕХ ученых того времени и обсудить каждое утверждение, каждый аргумент, каждое возражение и вывод. Тогда любое слово в общем обширном своде будет записано с согласия всех мудрецов Израиля. Так и произошло — под началом рава Аши собрались все ученые поколения — и работа закипела. Текст Талмуда полностью систематизировали, установив для него окончательную форму. Отныне и навеки он мог быть исчерпывающим источником Устной Торы для всех следующих поколений. Впрочем, судя по некоторым источникам, во времена рава Аши Талмуд еще не был записан окончательно, но его текст уже был установлен и канонизирован, и ученики твердили его наизусть, как в свое время Мишну.

Не ко всем шести разделам Мишны составлялась отдельная Гемара: разделы Зраим и Таарот решено было оставить без комментария. Но не потому, что их не изучали. Источники указывают, что за долгие годы "правления" рава Аши вся Мишна была пройдена дважды, поскольку каждые полгода изучался новый трактат. Это значит, что все 63 трактата шести разделов Мишны изучались по порядку один за другим. И только дискуссии амораев по вопросам, обсуждаемым в Зраим и Таарот, не были собраны в отдельную книгу. Их "рассредоточили" по другим трактатам, посчитав, что этого вполне достаточно, чтобы передать нам традиции, касающиеся этих разделов Мишны.

Рав Аши прославился своим долголетием: около шестидесяти лет он стоял во главе вавилонских мудрецов, что позволило ему завершить огромную работу по систематизации всей Устной Торы. В истории известны люди, взявшиеся совершить великие проекты, но так и не достигшие цели из-за преждевременной смерти. Провидение хранило рава Аши и позволило ему руководить всем гигантским трудом по составлению Талмуда — вплоть до дня его завершения. Умер великий кодификатор в 427 году.

На пост главы метивты встал сначала его сын — Map бар рав Аши, а затем — Раба (не путать с Рабой бар Нахмани), ученик рава Аши, прозванный Тосфа, что в переводе значит "Прибавляющий". Скорее всего, назвали его так потому, что под его началом в текст Гемары были внесены добавления. То были высказывания рава Аши, Равины и других представителей последнего поколения амораев, мудрецов Талмуда. Эти добавления представляли собой очень краткие разъяснения, необходимые для понимания дискуссии, либо такие же замечания относительно принятия алахи по рассматриваемому вопросу.

Со смертью Рабы-Тосфы и его товарища Равины Второго заканчивается эпоха амораев. Обычно при этом указывается дата — 500 год. Но точный анализ показывает, что Равина Второй, последний из учеников рава Аши, умер в 475 году.

Итак, великолепное и величественное здание Талмуда завершено. Отныне еврей и Талмуд неразлучны. Везде, где оказывается еврей, а ему пришлось побывать за сотни лет" скитаний во многих странах, — его сопровождает Талмуд. Еврей живет и трудится, устраивается на новом месте, собирается в дорогу, рожает детей; но всегда и везде, закончив работу в поле или мастерской, отерев пот с лица, он каждый день хотя бы на час заходит в это прекрасное здание и тут же оказывается в гуще самых жарких баталий, которые когда-то сотрясали стены вавилонских академий. Еврей не хочет покидать это здание, но жизнь зовет, отвлекает, и он с сожалением закрывает том Талмуда, чтобы назавтра снова вернуться к нему. Впрочем, многие так и остаются в нем, не отвлекаясь ни на какие соблазны внешнего, быстротекущего существования. Многие посвящают изучению этого здания всю жизнь, с наслаждением блуждая по его зовущим лабиринтам, вслушиваясь в голоса великих учителей, теряя и снова находя спасительную нить их диалога. Они РАЗГОВАРИВАЮТ с ними, спорят. Они живут в этой великой книге.

Ни одна другая книга на земле не вызывала и не вызывает к себе такой пламенной любви, какую евреи испытывают к Талмуду. Ни одна книга не порождала к себе такой лютой ненависти, не была столько раз запрещаема, конфискована и сжигаема, как наш Талмуд. Сколько наветов, наговоров и враждебных чудовищных вымыслов он выслушал в свой адрес! Какую встречал любовь - восторженную и самоотверженную!

Судьбы еврея и Талмуда неразделимы. Как еврей прошел сквозь страшные испытания и никто не сумел его уничтожить, так и Талмуд оказался неуничтожимым. Сегодня, как и полторы тысячи лет назад, сразу после его завершения, звучат на устах нашего народа имена раби Акивы и раби Меира, раби Йоханана и Реш-Лакиша, Абае и Равы. В самых разных уголках планеты их споры влекут к себе десятки тысяч еврейских умов и сердец. Удивительная книга, неповторимая, вечная.

Но в чем тайна ее вечности?

Глава вторая

ЭПОХА САБУРАЕВ

Труд Равины и рава Аши подводит черту под огромным и очень важным периодом истории развития и передачи Устной Торы, который назван эпохой амораев. Начинается новый период. В чем его особенности? До его начала главная, основная часть Устной Торы передавалась ученикам, как и полагалось, устно, — так продолжалось достаточно долго, даже после записи Мишны. Что касается практического применения закона, до сих пор алахические решения каждого мудреца-аморы опирались на его собственную традицию, полученную от учителей. Отныне, после того как традиции всех ученых были собраны вместе, сверены и очищены от ошибок (в результате чего получился единый свод, названный Талмудом), алахическив решения стали приниматься только на основании того, что сказано в нем. Везде, где Талмуд предпочитает одно мнение другому, его решение остается уже неизменным. Все последующие поколения принимают это мнение, не оспаривая. Отныне никто не пересматривает решений Талмуда; вся работа последующих поколений в алахе сводится к тому, чтобы глубже и правильнее понять приведенное на его страницах. Только на основании такого правильного прочтения текста можно приступить к решению конкретных жизненных вопросов.

Внимание, здесь таится один подводный камень. Согласно одному из главных принципов Торы, решения прежних поколений не всегда обязывают последующие. Действительно, стоит открыть сборник законов, собранных Рамбамом (см. Илхот Мамрим 2), как сразу убеждаемся, что решение раввинского суда (бейт-дин), касающееся толкования закона Торы (мидеорайта), может быть изменено любым бейт-дином в последующих поколениях. Решение, которое касается постановления мудрецов (мидерабанан), может быть изменено, но уже только бейт-дином, превосходящим предыдущий по числу членов и по их мудрости. Исключение оставлено только для гзерот (так называемых "оград вокруг закона Торы", возведенных мудрецами). И то только для тех, которые широко распространены в народе, — их никто и никогда не может отменить! (См. главу "Устная Тора в эпоху Второго храма.)

Итак, мы видим, что по крайней мере во всем, что касается законов Торы, последующие поколения не обязаны автоматически принимать решения предыдущих, но могут их пересматривать. Почему же никто в дальнейшем не оспаривал Талмуд? Это и есть наш подводный камень, который мы так лихо миновали. Ответ прост, мы его находим в "Кесеф мишне" раби Йосефа Каро, одном из комментариев к своду Рамбама: таково было добровольное решение всех мудрецов Израиля, принявших на себя и на свое потомство отношение к Талмуду как к неоспоримому авторитету по всем вопросам.

Все понимали, что рав Аши и его товарищи проделали гигантскую работу, собрав воедино Устное учение во всех его версиях и со всеми мнениями, в результате чего были приняты окончательные решения с согласия ВСЕХ авторитетов своего поколения (а то были великие и прославленные мыслители). После составления Талмуда никто уже не сомневался, что в следующих поколениях никогда и ни при каких условиях не появится кто-либо, достаточно компетентный, чтобы оспорить эти решения. Поэтому повелось, что с тех пор и поныне ответы на все вопросы жизни ищутся исключительно в Талмуде.

Теперь самое время вспомнить, что у нас есть два Талмуда — Иерусалимский, составленный мудрецами Эрец Исраэль, и Вавилонский. Каковы отношения приоритетов между ними? Оказывается, и здесь со временем выработался четкий принцип предпочтения: там, где Иерусалимский Талмуд противоречит Вавилонскому, алахические решения выносятся по Вавилонскому. В тех случаях, когда Вавилонский Талмуд молчит, авторитетом является Талмуд Иерусалимский. Тому есть две причины.

Первая причина: составители Вавилонского Талмуда были хорошо знакомы с Иерусалимским. Считается, что, если они расходятся с ним во мнениях, значит на то у них были веские причины и аргументы.

О второй причине мы уже говорили: каждое положение, прежде чем войти в Вавилонский Талмуд, должно было пройти через "сито" многочисленных проверок и дебатов, которые велись между ВСЕМИ мудрецами поколения рава Аши. Любое утверждение попадало на страницы Талмуда, если с ним соглашались опять-таки ВСЕ мудрецы поколения. Иерусалимский Талмуд такой "обработки" не прошел — беспорядки в Эрец Исраэль и гонения помешали мудрецам проделать необходимую работу над его текстом. Во многом он остался незавершенным. Поэтому в спорных вопросах приоритет остался за Вавилонским Талмудом.

Есть еще одно различие между этими двумя Талмудами. Собственно, оно и разъяснит нам особенность следующего важного периода в цепочке поколений, периода, в который мы с тобой, читатель, сейчас вступаем и который называется эпохой сабураев.

Текст Иерусалимского Талмуда похож на краткий протокол, в нем, действительно, как бы запротоколированы те дискуссии, что велись в метивтах Тверии и Кейсарии. Форма почти стенографическая. Отсутствуют введения в тему, связки между разными отрывками, ссылки. Споря между собой, мудрецы во всем этом "вспомогательном аппарате" не нуждались. Поэтому изучать Иерусалимский Талмуд крайне сложно. Кто из нас, не являясь специалистом, может разобраться в стенограмме ученого заседания, скажем, по нейробиологии? Кто поймет, о чем ведется ученый спор? Похожие трудности встают перед тем, кто приступает к изучению Иерусалимского Талмуда.

Его не коснулась рука редактора. Неудивительно, что для многих он остается книгой за семью печатями. Непосвященный не всегда даже разберет, о какой части Мишны идет дискуссия. В результате, по причине его запутанности и сложности, на Иерусалимский Талмуд столетиями смотрели как на книгу для избранных. Широкими еврейскими кругами он не изучался. Знания о нем черпались в основном из сборников комментариев на Вавилонский Талмуд, в которых нередко цитировались параллельные места из Талмуда Иерусалимского, чтобы сравнить и сопоставить оба Талмуда друг с другом.

Такого не произошло с Вавилонским Талмудом — он дождался своих редакторов. Ими оказались сабураи. Так называли мудрецов первых трех поколений после рава Аши, занимавшихся окончательной "доводкой" и "шлифовкой" талмудического текста. Название происходит от слова савар, "обдумывать". И хотя работа по редактуре продолжалась всего три поколения, историки выделяют их время в отдельную эпоху, принципиально отличную от предыдущей эпохи (амораев) и последующей (гаонов).

Вехой начала этой эпохи можно считать не только завершение Талмуда, но и политические события в Вавилонии, в корне изменившие прежний порядок жизни. До сих пор евреи, жители этой страны, столетиями не испытывали особых гонений и притеснений, что давало мудрецам возможность спокойно трудиться над составлением Талмуда. Большой, богатой державой правили персидские владыки, благоволившие к своим еврейским подданным, которые жили совсем не так, как их собратья в Эрец Исраэль, страдавшие от ига византийцев. Однако Талмуд завершен — "передышка" на длинном пути еврейского галута кончилась. Под ударами внутренних смут и под натиском внешних врагов Персия начинает качаться. Сперва появляются признаки загнивания, затем распада и, наконец, агонии, — обычный исторический процесс. Как известно, подобные процессы непременно сопровождаются вспышками антисемитизма. Так и произошло.

Всего через 20 лет после смерти рава Аши были предприняты попытки навязать евреям новую религию - веру "новоперсов". В особенности пострадала Сура, бывшая со времен рава Аши главным центром Торы. Ее мудрецов, не успевших убежать, казнили, ешивы и синагоги закрыли, еврейских детей отдали "на воспитание" жрецам.

В этих условиях центр изучения Торы перемещается в Пумбедиту, где о погромах пока не слышали, поскольку город располагался в автономном районе, густо населенном евреями. В него бежали оставшиеся в живых сурские мудрецы. Во главе первого поколения сабураев Пумбедиты встал рав Йоси. Сорок лет занимал он пост руководителя. Есть основания считать, что именно под его началом был записан Талмуд, составленный равом Аши устно. Начавшаяся сразу после записи редакторская работа продолжалась и в следующем поколении. После смерти рава Йоси, наступившей в 520 году, во главе сабураев встают рав Ина и рав Симона.

Важное замечание: сабураи были не совсем обычными редакторами, они не правили текст Талмуда в соответствии со своими воззрениями на содержание и стиль, а только старались сделать его читабельным и понятным. Для этого, сохраняя каждое слово и высказывание изначального текста на своем месте, они лишь добавляли предложения-связки, указывали, к какому месту в Мишне относится данная дискуссия в Гемаре, приводили необходимые цитаты и ссылки, но не более того. Тем не менее, значение проделанной ими работы огромно: Талмуд вышел из их рук завершенной книгой, которую мог прочесть любой еврей.

Тем временем над вавилонским еврейством сгущались тучи. В третьем поколении сабураев, которым руководил рав Равай, страну сотрясли мощные внутренние распри и гражданские войны, полностью парализовавшие центральную власть. Наместники провинций начали чувствовать себя полными хозяевами, неотчетными ни перед кем. Особо круто повел себя наместник северных территорий, где была расположена Сура: он преследовал евреев с такой яростью, что они были вынуждены - впервые после восстания Бар-Кохвы — взяться за оружие. Во главе восставших встал Map Зугра, тогдашний Рош Галута ("Глава изгнания", автономный правитель еврейской общины, — пост, издавна признаваемый персами). На первом этапе ему удалось дать отпор наместнику и его погромщикам, но через несколько лет (в 558 году) превосходящие силы персов сломили еврейское сопротивление.

Начались новые, еще более страшные преследования. На этот раз репрессии распространились и на южные районы, в частности, на ту местность, где располагалась Пумбедита. Местная ешива закрылась, изучение Торы заглохло. Небольшая группа мудрецов, вовремя покинув Пумбедиту, организовала новую ешиву в городе Пируз-Шабур.

Три десятилетия пустовали древние вавилонские ешивы. Замолк голос Торы на берегах Тигра и Евфрата. Только в 589 году возобновились занятия в Пумбедите. Но знаменитая ешива Суры еще долгое время не возобновляла своих занятий. Впрочем, тридцать лет, время жизни одного поколения — не такой большой срок, чтобы цепочка поколений оказалась окончательно разорванной. Как только ситуация несколько выправилась и новые политические обстоятельства позволили возобновить занятия, сразу же молодежь устремилась к знаниям. В ешивах они нашли своих дедов, которые в свое время учились в Пумбедитской ешиве под началом рава Равая. Пока живы деды, внукам есть у кого учиться. Много хуже, когда наши дедушки сами принадлежат к поколению неучивших Тору...

Итак, в нашем путешествии по времени мы добрались до конца эпохи сабураев. В заключение скажем еще два слова о том, почему их так назвали. Ведь корень савар, обдумывать, ничего общего вроде бы не имеет с проделанной ими редакторской работой. Они не обдумывали,

а скорее адаптировали. Не ясно и другое — почему на редактирование уже составленного текста Талмуда надо было потратить так много времени? Причина была простой: основной работой сабураев была не редактура, а именно обдумывание и объяснение. В их задачу входило передать последующим поколениям не только готовый, отредактированный текст, но и сопроводить все сложные для понимания места устным комментарием, КОТОРЫЙ ОТНЫНЕ НАДО БЫЛО УЧИТЬ НАИЗУСТЬ!

Здесь не годится сравнение со школьным учителем, который дает на уроке пространное объяснение материала. Нет здесь и параллели с работой книжного комментатора, составляющего в конце книги примечания и разъяснения непонятных выражений, встретившихся в ней. Сабураи дали развернутое и исчерпывающее объяснение всей обсуждаемой проблемы, четко и ясно сформулировав его в стиле самого Талмуда. Они стали связующим звеном между создателями Талмуда и гаонами, которые в следующую эпоху распространили Талмуд по всему миру, превратив его в подлинный центр еврейской мысли. Так, правильное понимание Талмуда прошло по цепочке от его составителей — через сабураев — к гаонам.

Глава третья

ЭПОХА ГАОНОВ

Эпоха, в которую мы с вами сейчас вступаем, занимает немалый отрезок времени: началась она в 589 году, завершилась в 1040, т. е. длилась она ровно четыре с половиной столетия. Какому событию выпала честь открыть собой новый период? Хроники свидетельствуют: в 589 году рав Ханан, видный вавилонский ученый и учитель, покинув с группой учеников город Пируз-Шабур, где они переждали смутное время, вернулся в Пумбедиту и возобновил занятия в древней ешиве. Приблизительно через двадцать лет открылся и второй центр изучения Торы -традиционная ешива в Суре. Именно так началась эпоха гаонов.

Гаонами называли руководителей двух центральных ешив — в Суре и Пумбедите. На иврите гаон значит гений, выдающийся ум, мудрец самого высокого уровня. Согласно поздним толкователям, причина того, что главы ешив получили столь высокое звание, кроется в гиматрии слова гаон (гиматрия — сумма численных значений еврейских букв, входящих в слово). Действительно, буквы гимелъ, алеф, вав, нун дают в сумме 60, что соответствует шестидесяти трактатам Талмуда. Только тот, кто свободно владеет всеми шестьюдесятью трактатами, может претендовать на пост главы метивты. (Метивта — арамейское слово, означает то же самое что и ешива.)

Напомним, что метивты в Суре и Пумбедите не были обычными УЧЕБНЫМИ заведениями, одними из множества еврейских школ и академий, разбросанных по всему тогдашнему Междуречью, в которых обучалась еврейская молодежь той эпохи. Сурская и Пумбедитская метивты были ЦЕНТРАМИ ИССЛЕДОВАНИЯ алахи. В их стенах периодически собирались все крупные авторитеты Торы. А некоторые мудрецы постоянно находились при этих центрах, посвящая учебе все время и живя на очень скромную стипендию. Остальные ученые, как мы только что сказали, съезжались в метивты на сессии. Годичной сессией объявлялись два месяца в году - ярхей кала, как было принято еще со времен амораев. Практиковался и другой порядок, по которому в году была не одна сессия, а две. При этом все учили дома один трактат в течение первых пяти месяцев летнего (или зимнего) семестра, а в назначенное время (кала) съезжались в метивту.

На уроках мудрецы рассаживались по особому порядку. Во главе лицом ко всем сидел гаон, руководитель метивты. Перед ним, занимая первые семь рядов, сидели семьдесят крупнейших мудрецов. Так было заведено в память о былом Санедрине. (Хотя, строго говоря, Санедрином вавилонское собрание ученых назвать было нельзя: последний Санедрин заседал в Эрец Исраэль в 365 году.) Далее сидела еще одна группа ученых числом в тридцать человек. А уже за ними сидели и стояли ученики. Сотни учеников - от начинающих, самых юных, до соискателей звания учителя.

Каждое утро в начале занятий любой из присутствующих мог задать вопрос, возникший у него за последнее время. Ученые высказывали свои соображения, спорили друг с другом, а затем гаон резюмировал обсуждение, завершая его тем, что высказывал собственное мнение. После чего начинался урок. Проводился он в форме лекции, которую читал гаон, на тему, изучаемую в текущем трактате. По ходу лекции гаон касался сложных мест Талмуда, а затем, в конце лекции, предлагал мудрецам принять участие в их обсуждении. Снова завязывалась оживленная дискуссия, завершавшаяся тем, что гаон подводил общий итог. Вывод в окончательной форме высказывал перед собравшимися один из мудрецов, сидящий в первом ряду перед гаоном (один из рошей кала).

Вся сессия длилась три недели. Четвертая посвящалась экзаменам, на которых гаон лично проверял успехи учеников, подбадривая успевающих и делая замечания отстающим. По окончании сессии после объявления гаоном названия нового трактата все разъезжались по домам. В метивте оставались только постоянные ученики. Помимо изучения объявленного трактата они принимали участие в обсуждении практических вопросов алахи. Дело в том, что евреи Вавилонии, а в дальнейшем и евреи других стран мира обращались в метивты Суры и Пумбедиты с вопросами по самым сложным жизненным ситуациям. Сам гаон на вопросы не отвечал, предлагая мудрецам метивты обсудить их коллегиально. И только после всестороннего рассмотрения принималось окончательное решение, которое записывалось специальным секретарем. В конце каждого месяца секретарь еще раз зачитывал ответы, чтобы убедиться в том, что с ними согласны все мудрецы метивты. Гаон подписывался, и если надо было ответить письменно, то письма рассылались по назначению. Некоторые из этих письменных ответов дошли до нас — иногда в целом виде, иногда в форме цитат, приводимых в книгах средневековых авторов.

Поскольку большинство алахических вопросов, которые разбирались первыми гаонами, поступало от жителей Вавилонии устно, о деятельности этих гаонов сохранилось очень мало письменных свидетельств. Письменно им надо было отвечать только на вопросы, приходившие издалека, а такое случалось не часто, так как "международная почта" в древнем мире работала менее надежно, чем в наши дни, и только между странами, находившимися под одной властью, могла существовать регулярная почтовая связь. Укажем, что Вавилония начала эпохи гаонов была почти полностью оторвана от всего остального мира. На первые годы этого периода пришлось правление персов, предпочитавших самоизоляцию как самый верный способ удержания власти. Затем Междуречье завоевали арабы. И только в конце седьмого столетия, когда арабский халифат прибрал к рукам всю Переднюю и Среднюю Азии, а также Северную Африку с Испанией, а Багдад превратился в политическую и культурную столицу "средиземного" мира, наладились регулярные почтовые связи между еврейскими общинами многих других стран и вавилонскими метивтами.

Основные исторические сведения об этом периоде получены нами из важнейшего документа — послания одного из последних гаонов, рава Шриры. В этом послании содержится скрупулезно выверенный список всех предшествующих ему гаонов с указанием лет их "правлений", а также перечень самых важных событий.

Вот имена гаонов первого столетия изучаемого нами периода еврейской истории:

 

 

ПУМБЕДИТА

 

СУРА

 

589-608

 

рав Ханан[2]

 

 

 

608-620

 

рав Мари

 

рав Map бар рав Уна

 

620-640

 

рав Хана

 

рав Ханина

 

640-650

 

рав Рава

 

рав Уна

 

650-660

 

рав Бустенай

 

рав Шешна

 

 

 

рав Уна Мари

 

 

 

Последним в списке стоит имя рава Уны Мари. Не указано, когда он получил титул гаона, но доподлинно известно, что в 689 году рав Уна Мари уже стоял во главе метивты в Пумбедите.

Изучая исторические свидетельства той поры, нельзя не обратить внимание на два очень важных факта. Первый: во времена рава Ханы и рава Ханины произошло значительное событие - смена правления. Вавилонию захватили арабы. Правда, на жизни евреев и деятельности академий это никак не отразилось. Мусульмане хорошо относились к евреям, признали их руководителя, Рош Галута, автономным правителем, ответственным за сбор налогов (как это было при персах). В жизнь ешив они не вмешивались, так что в их стенах смену власти никто практически не заметил.

Факт второй, он виден из нашей таблицы: короткие сроки "правлений" гаонов (в среднем по 10-20 лет) говорят о том, что на свой пост они заступали в глубокой старости. И это неслучайно. Должность гаона была в основном почетной. Он определял, какой трактат будет изучаться, читал лекции, резюмировал дебаты, подписывался под алахическими ответами. Но в целом работа в метивте строилась на коллегиальной основе. И в области изучения Талмуда, и в моменты принятия решений по вопросам алахи все происходило при участии мудрецов метивты. Без их общего согласия не принималось ни одно постановление — ни в теории закона, ни в практической жизни. Поэтому личность гаона, ни в малейшей степени не наделенная диктаторскими полномочиями, не могла определяющим образом влиять на ход общей работы. По этой причине за "кресло гаона" не велись политические игры и не проводились "предвыборные кампании". Когда наступал срок, поступали самым простым и естественным образом — назначали на эту почетную должность старейшего из тех, что сидели в "первых семи рядах", — старшего по возрасту, а не по знаниям. И не было никаких недовольств и недомолвок...

Возвращаясь к теме нашей книги, а мы заняты восстановлением цепочки поколений, по которой передавалась Устная Тора, — отметим, что нет никаких сомнений в том, что каждый гаон, упомянутый в списке, учился у предыдущего, принимая участие вместе с другими мудрецами метивты в ярхей кала. Строго говоря, в восстанавливаемую нами цепочку поколений можно было бы записывать гаонов из списка рава Шриры через одного, потому что, скорее всего, каждый из них в молодости учился у предшественника предыдущего гаона, а возможно у того, кто был еще раньше. Но достоверных сведений об этом не сохранилось, а поэтому занесем в нашу цепочку всех, кто упомянут в списке.

Мы уже сказали, что эпоха гаонов длилась четыре с половиной столетия. Таблица с именами гаонов первого столетия нами уже приведена. Второе столетие этой эпохи проходило в резко изменившихся условиях. Арабы закончили свои завоевания. Под их властью оказалась большая часть еврейского мира, за исключением общин Европы и Эрец Исраэль, в которой правила Византия. Началась оживленная переписка между общинами Северной Африки, Азии, Испании (куда Вавилонский Талмуд проник раньше ислама) и метивтами Суры и Пумбедиты. Евреи этих стран, встречая сложные места в Талмуде, направляли вопросы в вавилонские метивты, понимая, что если кто и может помочь им разобраться в текстах Талмуда, то только гаоны, которые учились в тех же сшивах, что и амораи, редакторы Талмуда, а значит, получили традицию, пришедшую от амораев. Гаоны могли объяснить, они же могли дать ответы на практические вопросы по алахе.

Напомним, что Талмуд записан в форме протоколов тех дискуссий, что некогда велись в вавилонских ешивах. Мы с вами тоже любим подискутировать на разные темы, — такова, видимо, специфика нашего народа. И нам ли не знать, что живая, бодрая дискуссия, которая ведется между живыми знающими евреями, свободно и плавно переходит от одного вопроса к другому, возникшему, вроде бы, ниоткуда, случайно, из нескольких слов, брошенных вашим оппонентом для доказательства или иллюстрации сказанного. В Талмуде одна и та же тема может изучаться в разных трактатах и каждый раз с новой точки зрения. Чтобы на основании Талмуда уметь делать практические выводы по алахе, человек должен великолепно владеть всем талмудическим материалом, ибо только тогда он сможет синтезировать всю информацию по данному вопросу, разбросанную по страницам разных трактатов.

Евреи эпохи гаонов прекрасно понимали, что даже те из них, кто прилежно изучают Талмуд и хорошо в нем разбираются, вынуждены обращаться по всем сложным алахическим вопросам исключительно к вавилонским мудрецам. В самых отдаленных общинах знали, что всеобъемлющий ответ на любой вопрос можно получить только в двух центральных метивтах, и именно туда посылали свои вопросы. На столах руководителей метивт скапливались груды писем, во многих из них повторялись одни и те же вопросы. Отвечать по множеству раз на одинаковые обращения было неразумно. Поэтому гаоны сочли, что созрела необходимость в выпуске сборников законов и положений, по которым могли бы учиться евреи отдаленных общин, не имевшие возможности заниматься в вавилонских метивтах, — чтобы на месте решать многие алахические вопросы. Назывались такие сборники Шеэлот утшувот ("Вопросы и ответы"), сокращенно Шут. Появились и определенного рода пособия для учеников, содержащие основы традиционной интерпретации Талмуда в вавилонских ешивах.

Обратимся к списку гаонов второго столетия:

ПУМБЕДИТА

 

СУРА

 

 

 

рав Хия

 

 

 

рав Ханина

 

 

 

рав Рава

 

697-715

 

рав Неилай Алеви

 

719-?

 

рав Натурнай

 

715-733

 

рав Яаков

 

 

 

рав Иеуда

 

733-751

 

рав Шмуэль

 

739-748

 

рав Иосеф

 

751-759

 

рав Мари Акоэн

 

748-755

 

рав Шмуэль бар рав Мари

 

 

 

рав Аха

 

755-759

 

рав Натрой

 

759-763

 

рав Йеудай

 

Остановимся на последней строке таблицы. Рав Натрой был назначен гаоном в Пумбедите еще при жизни своего учителя, рава Ахи из Шабхи. Если вы помните, в те времена так не поступали, - было принято выбирать на пост гаона старейшего из мудрецов. Но на этот раз по каким-то причинам решили поставить гаоном не учителя, а ученика. Рав Аха не опротестовал результаты выборов, которые, возможно, его как-то задели, но и остаться в метивте он не мог. Дело здесь не в ущемленной гордости, а в том, что, по заведенному порядку, во время урока никто из мудрецов не высказывался до тех пор пока гаон не предоставит ему слово. (Мы, любители дискуссий, ведем себя раскованней, подчас превращая свободный обмен мнений в то, что называется "гвалтом", так что со стороны можно подумать, будто мы ссоримся, а не беседуем; как видим, в метивтах вели себя иначе.) С избранием рава Натроя создалась абсурдная ситуация, при которой учитель не мог взять слова без разрешения ученика. Чтобы избежать общей неловкости, рав Аха покинул Пумбедиту и направил свои стопы в Святую землю, о переселении в которую давно мечтал. Еще до отъезда он завершил свой труд под названием "Шеилтот", составленный как комментарий к недельным разделам Торы, в который также входили решения многих алахических вопросов.

Приблизительно в эти же годы гаоном в Суре становится рав Йеудай. Жизни ему оставалось три года, поскольку избрали его в глубокой старости, но, несмотря на это, рав Йеудай успел оставить большой след в нашей истории. Задолго до своего избрания он приобрел имя крупнейшего ученого своего поколения. Слепой от рождения, он сам ничего не записывал, но ученики, жадно ловившие каждое слово учителя, конспектировали все его уроки и в первую очередь лекции по Талмуду. Причем, скорее всего, они делали записи прямо на полях свитков Талмуда. Свитки передавались следующим поколениям. Впоследствии некоторые незадачливые переписчики включили эти записи в талмудический текст, приняв их за восстановленные кем-то отрывки. По крайней мере так объясняется тот факт, что в некоторых старинных рукописях Талмуда содержатся строки и вставки, о которых достоверно известно, что они изначально не входили в текст самого Талмуда, а представляют собой объяснения рава Йеудая.

Так же записывались его решения по алахиеским вопросам. Еще при жизни был составлен сборник "Алахот псукот" ("Установленные законы"), легший в основу другого, очень важного кодекса законов, составленного другим мудрецом того же поколения, равом Шимоном Кайрой, который никогда не был гаоном. Кодекс назывался "Алахот гдолот" ("Большие законы"). Любопытна методика автора: книга составлена по порядку трактатов Талмуда, но вся полемика опущена; по каждому вопросу приведены лишь точки зрения спорящих, а в конце автор сообщает решение этого спора (отсутствующее в Талмуде), причем опирается он на два ранних сборника — "Шеилтот" рава Ахи и "Алахот псукот" рава Йеудая. Можно сказать, что "Алахот гдолот" раби Шимона Кайры — самое важное сочинение эпохи гаонов. Оно послужило основой практически для всех последующих алахических кодексов, на него сотни раз ссылались средневековые комментаторы Талмуда.

Но время подгоняет, мы мчимся сквозь эпоху вавилонских гаонов, отмечая только самые важные ее особенности и останавливаясь только на самых ярких именах. Возвращаемся к списку гаонов:

ПУМБЕДИТА

 

СУРА

 

 

759-761

 

р. Авраам Каана

 

 

 

 

 

 

761-764

 

рав Дудай[3]

 

763-768

 

рав Ахупай

 

 

764-771

 

рав Ханина бар Мешаршия

 

768-775

 

рав Ханина Каана

 

 

771-773

 

рав Малка

 

776-780

 

рав Мари Алеви

 

 

773-782

 

рав Рава[4]

 

780-790

 

рав Биби Алеви

 

 

783-786

 

р. Ханина Каана

 

 

 

 

 

 

786-789

 

рав Уна

 

790-798

 

рав Илай

 

789-797

 

рав Менаше

 

798-812

 

рав Яаков Акоэн

 

797-798

 

рав Иешая Алеви

 

 

 

 

 

798-805

 

рав Йосеф

 

 

 

 

 

805-811

 

рав Каана

 

813-821

 

рав Абумай

 

811 815

 

рав Абимай

 

821-823

 

рав Цадок

 

815-817

 

рав Йосеф бар Аба

 

823-827

 

рав Илай бар рав Ханина

 

817-828

 

рав Авраам

 

827-830

 

рав Киюми

 

828-833

 

р. Йосеф бар Хия

 

831-842

 

рав Моше

 

833-838

 

рав Ицхак

 

844-848

 

рав Коэн Цедек

 

838-841

 

рав Йосеф бар рав Риби

 

848-853

 

рав Сар Шалом

 

841-857

 

рав Палтой

 

853-858

 

рав Натурнай

 

858-859

 

рав Менахем

 

858-876

 

рав Амрам

 

Прервем на минуту мелькание лет. С именем сурского гаона рава Амрама связано любопытное событие: впервые далекая община обратилась к нему с просьбой составить для нее молитвенник. Просьба пришла из Испании. До сих пор молитвы, которым детей учили с раннего возраста, произносились евреями всего мира наизусть. Со временем в отдаленных общинах возникли разночтения, приведшие к спорам по поводу порядка и формулировок некоторых молитв. Как во всех подобных случаях, обратились в вавилонские метивты. В результате рав Амрам составил по их просьбе Сидур, сборник молитв (сидур на иврите значит "порядок"). Его текст дошел до наших дней. По нему мы можем проследить, как испанский канон (нусах Сфарад) берет свое начало в традиции вавилонских ешив.

Вернемся к списку гаонов:

ПУМБЕДИТА

 

СУРА

 

859-868

 

рав Мататья

 

876-884

 

рав Нахшон

 

869-870

 

рав Аба бар Ами

 

884-891

 

рав Цемах

 

871-880

 

рав Цемах бар рав Палтой

 

 

 

рав Малка

 

880-888

 

рав Ай бар Давид

 

 

 

 

 

Рав Малка "правил" всего месяц. После его смерти на метивту Суры обрушились серьезные испытания. За короткий срок ушло в лучший мир большинство мудрецов ешивы, так что "первые семь рядов" почти опустели. Уровень занятий заметно понизился, и ученики один за другим стали переходить в метивту Пумбедиты. В этом кризисе проявилось серьезное различие между двумя вавилонскими центрами Торы. Пумбедита находилась в районе, густо населенном евреями, а потому никогда не испытывала недостатка в мудрецах, способных занять место в "первых семи рядах". Приток новых учеников тоже никогда не ослабевал. Сура же находилась неподалеку от Багдада, в районе, где еврейское население было малочисленным, а ученики стекались в метивту только благодаря великому авторитету, которым славились ее руководители. Так было во времена Рава, рава Аши, рава Йеудая-гаона. Теперь же, когда достойного продолжателя не нашлось, многие ученики возвратились в родные края, поближе к метивте Пумбедиты, и там продолжили занятия. Со временем Сурская ешива настолько оскудела учениками и учителями, что мудрецы начали подумывать о ее закрытии.

В этот тяжелый для Суры период произошло немаловажное событие: было пересмотрено правило, по которому пожертвования распределялись между ешивами. До сих пор Сура, как более многочисленная, получала две трети всех поступлений. Но теперь первой по численности стала Пумбедита, и поэтому решили все делить поровну. Вы спросите, почему поровну, если в Пумбедите было больше учеников? Скорее всего потому, что мудрецы Вавилонии во что бы то ни стало хотели сохранить древнюю ешиву в Суре и надеялись, что лучшие материальные условия смогут привлечь туда больше учеников (сами сурские учителя были готовы довольствоваться тем, что имели, т. е. очень малым). Однако расчет не оправдался: материальные выгоды не прибавили учеников, которые предпочитали оставаться в Пумбедите из-за более высокого уровня преподавания. Так что на протяжении следующих тридцати лет Сура продолжала деградировать. Становилось понятным, что, если во главе ешивы не встанет выдающийся ученый, который был бы на голову выше современников, ешива обречена.

В дело вмешался лидер вавилонских евреев, рош галута, ему удалось уговорить принять пост гаона в Суре самого известного в еврейском мире мудреца — рава Саадию. Рав Саадия, живший в Египте, прославился не только глубочайшими познаниями в Талмуде. Хорошо разбираясь в тогдашней мусульманской философии, поэзии и естественных науках, он имел по тем временам самое широкое образование. Сегодня его назвали бы всесторонне образованным человеком. Но поистине мировую известность он получил благодаря своим сочинениям, в которых вел бескомпромиссную борьбу против караимов.

Сделаем небольшое отступление, чтобы выяснить, кто такие караимы. Основателем караимского течения в иудаизме (сначала течения, а потом и отделившейся секты) был амбициозный юноша из семьи рош галута по имени Анан. Обладая незаурядными способностями, он считал себя достойным претендентом на пост преемника своего отца. Но, рассматривая кандидатуры, оба гаона, чье мнение учитывалось при избрании, предпочли не Анана, а его младшего брата. В ответ на это оскорбленный Анан, сколотив группу сторонников, начал яростную борьбу против мудрецов и в конце концов дошел до полного отрицания Устной Торы, в том числе и Талмуда, провозгласив единственным источником истины текст Писания.

Рассказывают, что поначалу Анан боролся только против своего брата, причем боролся так беспощадно, что испугались даже багдадские власти. По распоряжению халифа его бросили в тюрьму по обвинению в подготовке бунта, поскольку он подрывал устои официальной еврейской общины, состоявшей из законопослушных граждан халифата. В темнице в ожидании приговора он сошелся с неким законоведом-неевреем, посаженным за какие-то грехи. Ловкий знаток всех тонкостей судопроизводства, тот подсказал Анану линию защиты: "Скажи судьям, что ты не являешься членом еврейской общины, поскольку исповедуешь не официальный иудаизм, а новую реформистскую веру. На расспросы судей, в чем заключается твоя новая вера, делай вот что. По всем спорным вопросам — а такие у евреев наверняка есть — занимай позицию, прямо противоположную той, что принята большинством. Так у тебя получится новая религия. С ее основными положениями ты познакомишься во время судебного заседания".

Анан так и сделал. Для пущей убедительности он заявил, что вообще отрицает Устную Тору и Талмуд, а потому является представителем принципиально нового религиозного направления. К своему удивлению, он был оправдан: суд явно не хотел вмешиваться в чужие религиозные споры. Появилась новая секта... Кстати, новая ли? Посмотрите внимательней, за идеей отрицания Устной Торы прячется знакомое лицо. Ну, конечно же, перед нами маска, которую надевали на себя противники Торы лет эдак восемьсот до этого, — ересь цадукеев.

Так или иначе, очень скоро Анан начал энергично сколачивать секту "прогрессивного иудаизма", пытаясь теоретически обосновать ее основные положения. Для этого он взялся выводить практические законы из прямого текста Торы, игнорируя Устную традицию. Кстати, по этой причине его последователи стали называться караим (по-русски караимы) - от слова кра, что означает Писание. Наибольшую известность получила караимская интерпретация стиха "Не зажигайте огня во всех ваших владениях в субботний день", из которого они вывели, что в Субботу нельзя не только зажигать огонь, но и использовать его, а поэтому члены секты обязаны в Субботу сидеть в темноте и есть холодную пищу.

Мы уже показали на множестве примеров, что, исходя из одного текста Торы без обращения к Устной традиции, невозможно понять, как практически исполняются многие заповеди. Караимы это положение игнорировали. Что значит невозможно? Тору надо понимать так, как она написана! Поэтому, чтобы найти хоть какую-то практическую трактовку стихов Торы, они были вынуждены прибегать к довольно вольному ее толкованию, что неизбежно приводило к разногласиям и путанице. Отрицая Устную Тору, они вводили новые толкования - по своему усмотрению. Они не видели в этом противоречия, хотя отрицание традиции, полученной по нашей цепочке, толкало их на создание своей собственной "традиции", отличавшейся от старой тем, что придумывалась людьми, а не шла от Синая.

В Вавилонии, где изучение Талмуда глубоко проникло во все круги еврейского населения, Анан и его последователи не могли рассчитывать на удачную пропаганду своих реформ. По этой причине первые караимские лидеры вскоре переехали в Эрец Исраэль и в Египет. Именно там они повели очень агрессивную и поначалу довольно удачную политику насаждения своего учения среди необразованного еврейства. Высшей точки своего взлета караимство достигло в Египте в конце девятого века. Вот тогда на борьбу с ним встал молодой ученый, рав Саадия, о котором мы начали говорить чуть выше. Пользуясь их собственным оружием — исследованием Писания и грамматики еврейского языка, — он разоблачал фальсификации их "ученых" и их демагогические выводы. Острая полемика с караимами прослеживается на многих страницах его ранних книг. Большая часть из его наследия утеряна, но кое-что дошло до нас. Это в первую очередь перевод Торы на арабский язык, комментарии к Торе и другим книгам Танаха, Сидур (второй после молитвенника, составленного равом Амрамом-гаоном), а также глубокий труд по грамматике еврейского языка, в котором впервые была сформулирована идея об уникальной корневой основе иврита.

Публичная деятельность рава Саадии и его сочинения нанесли по караимам мощный удар, от которого они уже не оправились. Влияние караимов пошло на убыль. Их репутация в глазах еврейской массы была окончательно подорвана, и они уже не могли открыто распространять свое учение среди евреев. Вскоре произошел окончательный разрыв. Караимы объявили, что у них нет ничего общего с еврейским народом. В каждом поколении их численность падала, так что на сегодняшний день во всем мире их насчитывается всего несколько тысяч человек. Действительно, не народ, а секта. Кстати, свое нежелание быть частью еврейской нации они пронесли сквозь века. Известны их послания русским царям, а также обращения к оккупационным немецким властям о том, что, мол, не надо их путать с евреями. И царям, и нацистам их объяснения показались убедительными. Так или иначе, караимы не испытали на себе ни положения о "черте оседлости", ни ужасов концлагерей.

Книги рава Саадии и его борьба против караимов принесли ему такую известность, что у глав вавилонского еврейства не было сомнений — только такой человек в состоянии спасти метивту в Суре. В 928 году рав Саадия принял приглашение и получил пост сурского гаона. За дело спасения метивты он взялся со всей энергией, какой ему было не занимать: приглашал мудрецов и учеников, налаживал занятия. Но, как видно, печальная судьба Суры была предрешена. Через два с половиной года вспыхнул конфликт между равом Саадией и рош галута Давидом бен Закай. Гаон отказался идти во всем на поводу у нетерпящего возражений рош галута, который пригласил его в свое время в Суру. В результате, Давид бен Закай разгневался и решил "разжаловать" непокорного гаона. Известно, что то был не первый случай, когда человек, занимавший пост руководителя вавилонских евреев, рош галута, вмешивался в назначение гаонов. В послании рава Шриры, упомянутом выше, можно найти много подобных примеров, однако до того ни разу еврейский властитель не прибегал к столь грубому вмешательству в дела ешив и метивт. Раньше были смещения, но не было борьбы партий, как на этот раз.

В любой области назначения и смещения на почетные должности часто приводят к недовольству среди кандидатов и подчас сопровождаются закулисной или даже открытой борьбой. Еврейский мир не являет собой исключение. Изучая послание рава Шриры, удивляешься не тому, что за четыреста лет эпохи гаонов в двух метивтах было произведено более ста назначений, а тому, что только в семи случаях назначение причинило обиду обойденным мудрецам. Но и в этих случаях обиженные не пытались опротестовывать результаты выборов или апеллировать "к верхам", не угрожали расколом и не устраивали войну фракций. В большинстве случаев, проглотив обиду, мудрецы продолжали работу в метивте. Пожалуй, только с равом Ахой из Шабхи произошло несколько иначе: он не принял старшинство над собой собственного ученика. Даже при самых откровенных вмешательствах очередного рош галута, освобождавшего кого-либо из гаонов, смещенные учителя и прочие мудрецы ешивы не делали из этого трагедии. Дело здесь не только в скромности и миролюбии. Уже отмечалось, что должность гаона в ешиве была почетной, но мало влияла на ход изучения Торы, а почести, оказанные не тому, кому нужно, не представлялись мудрецам достаточной причиной для конфликта с рош галута. Во всех случаях они предпочитали мир склокам и интригам.

И лишь в эпизоде с равом Саадией дело обстояло иначе, поскольку речь шла не о почестях, а о самом существовании метивты в Суре. Его отстранение, несомненно, вело к гибели Сурской метивты. А потому мудрецы встали стеной — никто из них не согласился принять пост гаона вместо рава Саадии. Тогда Давид бен Закай назначил гаоном молодого ученика по имени рав Йосеф. То был вызов мудрецам. И те этот вызов приняли, вступив в открытую борьбу против рош галута. Пользуясь их поддержкой, рав Саадия объявил об отстранении Давида бен Закай от должности руководителя вавилонским еврейством и назначил на пост рош галута его брата. С этого момента, впервые за сотни лет в истории гаонов Вавилонии, началась жестокая партийная борьба. Многим влиятельным багдадским евреям и раньше не нравилось поведение смещенного главы и его отношение к великому раву Саадии, но вместе с тем они понимали, что в лице Давида бен Закай они лишаются умного и искусного политика, умеющего защищать еврейские интересы, в то время как его брат, не будучи сильной личностью, абсолютно не годится на пост рош галута. Некоторые из состоятельных семей решили подкупить багдадского халифа, чтобы тот поддержал Давида бен Закай. В результате раву Саадии пришлось покинуть Суру.

В изгнании он написал самую значительную из своих книг — "Эмунот вэдеот". То был первый труд, посвященный мировоззренческой стороне иудаизма. Время его написания совпало с эпохой небывалого культурного расцвета, переживаемого странами ислама. Везде открывались университеты, правители поддерживали развитие наук и поэзии, на арабский язык переводились книги греческих философов (особой популярностью пользовалась школа Аристотеля), было положено начало развитию арабской философии. Влияние этого расцвета ощутили и евреи Востока. И тут они впервые столкнулись с вопросом, для старых времен неактуальным: каковы отношения между Торой, с одной стороны, и наукой и философией,

с другой? Оказалось, что для решения поставленного вопроса не было человека более подходящего, чем рав Саадия. Написанная им книга стала основополагающей в этой области на многие поколения. На нее ссылались и ее использовали в своих построениях все ведущие еврейские мыслители средневековья — Ибн Эзра, Рамбам и др. Ее положения иногда принимались ими, иногда они полемизировали с нею, но всегда они признавали, что автор, ее создавший, — гений.

Постепенно буря вокруг рава Саадии улеглась. Воюющие стороны поняли, что ничего, кроме вреда, в результате этой ссоры не выйдет. Влиятельные багдадские евреи, которые ранее поддерживали Давида бен Закай, предложили тому найти пути примирения с великим гаоном. В конце концов мудрец вернулся в Суру. Но было поздно — годы борьбы и скитаний сломили его дух и подорвали здоровье, и в 942 году он скончался в возрасте шестидесяти лет. После его смерти метивту в Суре, существовавшую семьсот лет, уже ничто не могло спасти, и вскоре она окончательно закрылась. Так завершилась одна из самых славных страниц еврейской истории.

Куда мы направимся теперь? Возвращаемся в Пумбедиту. Обнаруживаем ее вполне преуспевающей, погруженной в серьезные занятия под началом гаонов. Продолжаем список последних с того места, где мы остановились:

рав Киюми

 

888-906

 

рав Иеуда, дед рава Шриры

 

906-917

 

рав Мевасер

 

917-926

 

рав Коэн Цедек

 

926-935

 

рав Цемах бар Кафнай

 

935-938

 

рав Ханина, отец рава Шриры

 

939-944

 

рав Аарон

 

944-960

 

рав Нехемия

 

960-968

 

рав Шрира

 

968-997

 

рав Ай

 

997-1038

 

Мы привели список рава Шриры до конца. Остановимся на последних пяти строчках. После смерти рава Аарона выбор мудрецов ешивы пал на рава Шриру, сына предыдущего гаона. Ему не было равных ни в знаниях, ни в силе личности. Но рав Шрира отказался возглавить метивту в пользу старейшего из мудрецов, рава Нехемии, и только после смерти последнего согласился стать гаоном Пумбедиты.

В нелегкое время заступил на свой пост рав Шрира. Багдадский халифат, бывший некогда огромной империей, растерял почти всех своих вассалов и с трудом удерживал власть в Междуречье. Ослабление внешнеполитических позиций Багдада отрицательно сказалось на внутреннем положении в стране. Как всегда, первыми от этого пострадали евреи... Власти, прежде настроенные по отношению к ним вполне сносно, с некоторых пор стали косо смотреть на их автономию. Терял свое былое значение пост рош галута, превращаясь в обычную чиновную должность в рамках багдадской администрации. Общее ухудшение положения и постепенное лишение всех свобод привели к началу эмиграции из Вавилонии. Евреи подались туда, где их охотно принимали, - в Северную Африку и Испанию. В течение нескольких десятков лет создалась новая ситуация, при которой основная масса еврейского населения мира переместилась далеко на запад, покинув берега Тигра и Евфрата. И все же еще долгое время, в основном благодаря личности рава Шриры, Пумбедита продолжала оставаться духовным центром мирового еврейства. Мудрость и величие этого человека притягивали к себе лучших учеников, которые съезжались к нему в метивту, несмотря на ее тяжелое материальное положение. Пожертвования оскудевали с каждым годом — но метивта стояла вопреки всему.

Она работала. Многочисленные еврейские общины посылали в нее сотни самых разных вопросов, и по поводу каждого принималось исчерпывающее решение. Наиболее интересным из этих вопросов нам с вами, несомненно, покажется тот, что пришел из Кайруана, города в Тунисе, где тогда еще чувствовалось влияние отрицавших Устную Тору караимов. Понимая, что вся сила Устного учения заключена в непрерывности следования его традиции от Синая, караимские пропагандисты однажды додумались до утверждения, на которое, по их мнение у раввинов не найдется достойного ответа. Они заявили, что да, традиция существовала, но она прервалась в эпоху пророков, а то, что преподносится под видом учения танаев и амораев, все это попросту вьщумка так называемых мудрецов Талмуда эпохи разрушения Второго храма. Смущенные кайруанцы попросили гаона проследить преемственность поколений ученых Торы. Ответом и послужило то знаменитое послание рава Шриры, которое мы постоянно используем, приводя из него имена восстанавливаемой нами цепочки передачи Устного учения. В своем послании рав Шрира не упускает ни одного важного имени, не забывает ни один город, не пренебрегает ни одной датой. Настало время признаться перед читателями, что этот знаменитый труд послужил прообразом нашей книги, вся цель которой полностью совпадает с задачей, поставленной равом Шрирой, — выяснить преемственность поколений. Выяснить и продолжить, поскольку после эпохи гаонов до наших дней прошло ни много ни мало тысячелетие... Остается молить Б-га, чтобы мы не отклонились в сторону от замысла великого гаона.

Подобно каменной стене, о которую разбиваются морские валы, стоял рав Шрира во главе Пумбедитской метивты. Более тридцати лет занимал он свой пост. Но тучи сгущались, и однажды разразилась катастрофа. В 997 году, воспользовавшись клеветническим доносом, халиф велел казнить мудреца, лишь немного не дожившего до своего столетнего юбилея.

Место гаона занял сын рава Шриры, рав Ай... Известна поговорка: "На детях великих людей природа отдыхает". Другими словами, величие и таланты не передаются по наследству. Но в семье рава Шриры это правило не сработало. Проявил себя другой закон, о котором мы как-то упоминали: каждая эпоха заканчивается появлением необычайно яркой личности — подобно догорающей свече, которая вспыхивает перед тем как погаснуть. Вспомните, так было с раби Йеудой Анаси, с равом Аши. Так произошло и в конце эпохи вавилонских гаонов, завершить которую выпало раву Аю.

Ему, ни в чем не уступавшему своему отцу, выпала судьба быть практически последним из вавилонских гаонов. Впоследствии его называли Агаон, с определенным артиклем (Мудрец — с большой буквы). И все же при всем своем величии ему удалось лишь поддержать угасающую ешиву, но не вдохнуть в нее новую жизнь. Хотя и это было немало, поскольку, как и отца, Всевышний наделил его удивительным долголетием: рав Ай умер в 1038 году девяноста девяти лет от роду. Через два года его преемник, рав Хизкия, обвиненный властями во всех возможных преступлениях против государства и человечества, был брошен в тюрьму. Метивта в Пумбедите окончательно закрылась, просуществовав в общей сложности почти восемь столетий. В отличие от Суры, она на протяжении всего этого времени работала непрерывно — за исключением тридцати лет беспорядков (558-589), когда занятия были перенесены в Пируз-Шабур.

С закрытием Пумбедитской ешивы заканчивается по-луторатысячелетняя история Торы в Вавилонии, начавшаяся еще до разрушения Первого Храма, когда еврейские мудрецы были переселены царем Невухаднецером из Иерусалима на далекую чужбину. Из этих пятнадцати столетий в течение 850 лет Вавилон по праву считался бесспорным центром изучения Торы. От завершения Мишны и до рава Ая-гаона ешивы Суры и Пумбедиты были сердцем жизни народа, разбросанного по всему свету. "Творец сделал милость Израилю, установив ешивы в Вавилоне", — так говорили мудрецы. В то время как их собратья на родине изнывали под сапогом римских легионеров и под крестом "религии любви", вавилонские евреи в обстановке мира и спокойствия ковали духовное оружие нашего народа — Талмуд. Теперь, оглядываясь назад в глубь истории, мы видим, каким образом Провидение хранило вавилонские ешивы сотни лет: сколько ни старались упрямые римляне сломить Парфянское царство и пробиться в Междуречье, — из этой многовековой попытки, ставшей для Рима своего рода навязчивой национальной идеей, ничего не получилось.

Но всему приходит конец. Пробил час и для вавилонских ешив. Строго говоря, он пробил еще лет за семьдесят до их окончательного закрытия, и только благодаря величию рава Шриры и рава Ая-гаона удалось задержать падение центров Торы в Вавилоне. Причем можно назвать счастливым удивительное долгожительство их обоих. Так проявляется участие Провидения в делах нашего мира: пока не было готово новое пристанище для Торы, вавилонские академии стояли; но как только подготовка по переводу центров в Европу завершилась — ешивы Двуречья прекратили существование.

* * *

Рассказывают такую историю, происшедшую при жизни рава Шриры-гаона. Из одного итальянского порта отплыл корабль, на борту которого среди прочих пассажиров находились четверо еврейских мудрецов: раби Моше (с сыном Ханохом), рабейну Хушиель и рабейну Шмарьяу; имя четвертого неизвестно. В пути корабль был задержан военным судном, пиратствующим в тех водах, и всех пассажиров взяли в плен в надежде на выкуп. Наших мудрецов продали в разных портах: раби Моше вместе с сыном — в Кордове, рабейну Хушиеля — в Кайруане (Тунис), а рабейну Шмарьяу — в Александрии (Египет). Там еврейские общины выкупили их, следуя заповеди, согласно которой мы обязаны выкупать пленников, попавших в руки пиратов, бандитов и солдат. И очень скоро освобожденные мудрецы встали во главе трех самых больших общин Европы и Северной Африки...

Этот рассказ приводит в своей книге еврейский историк Авраам ибн Дауд. Жил он в Испании, при маврах, поэтому настоящее его имя, как вы понимаете, было Авраам бен Давид, но известен он нам, как и многие другие еврейские мудрецы, под анаграммой своего имени; в данном случае — Раавад. (Поскольку был еще один ученый с тем же именем, то нашего историка принято называть Раавад Первый.)

В рассказе, который он приводит, не указано, откуда были родом четверо плененных мудрецов и что привело их на борт корабля, отплывавшего от берегов Италии. Сейчас мы увидим, что эти обстоятельства немаловажны. Причем исследователи придерживаются двух противоположных мнений.

Первое мнение гласит, что все четверо были учениками рава Шриры-гаона, а в доказательство приводится одно из его посланий (посланное, кстати, именно в Египет), в котором упомянут некий рабейну Шмарьяу. Путешествие было предпринято ради сбора пожертвований для оскудевшей Пумбедитской ешивы. Америку тогда еще не открыли, за пожертвованиями ездили в богатые еврейские общины Италии и Испании.

Второе мнение: четверо мудрецов — родом из Италии, а целью их путешествия была ахнасат кала. Под последним выражением понимается либо сбор денег для невест-бесприданниц, либо подготовка какой-то важной свадьбы, ради которой стоило пуститься в далекое морское путешествие.

Нет ничего удивительного в том, что в конце эпохи гаонов крупные талмудисты обнаруживаются не только в Вавилонии. Италия издавна славилась своими центрами изучения Торы, — не такими крупными, как в Вавилоне, но достаточно известными. Среди ее ученых был ряд выдающихся исследователей Торы, — например, рабейну Клонимус, о котором известно, что его переезду из Италии в Германию способствовал Карл Великий, назначивший его главой еврейской общины города Майнц (произошло это около 800 года).

Так или иначе, из рассказа Раавада следует, что появление "четырех пленников" произвело переворот в тех общинах, которые их выкупили. Сказав "переворот", мы вовсе не имели в виду, что в Испании и Северной Африке того времени Тора изучалась и преподавалась не на высоком уровне. Уровень был достаточно высок, о чем свидетельствует хотя бы уже упомянутая нами переписка кайруанских мудрецов с вавилонскими гаонами. Также достоверно известно о крупной ешиве, открывшейся в Кордове в 948 году. (После Реконкисты ее назвали Ла Примера Академия, Главная Ешива.) Так что были на Пиренеях мудрецы, прилежно изучавшие со своими учениками Талмуд и оживленно переписывающиеся с гаонами Вавилона, на суд которых представлялись все текущие вопросы (до нас дошли тысячи посланий гаонов в страны Северной Африки и Испанию). Но в этой близости к вавилонским сшивам был и свой недостаток: испанские мудрецы не привыкли самостоятельно получать из Талмуда ответы на сложные алахические вопросы, ибо всегда знали, что самый компетентный и полный ответ можно получить в виде письма от гаонов, "сидящих на стуле, на котором сидел еще рав Аши". В испанских ешивах учили Талмуд и учили... послания гаонов. Теперь мы можем понять возбуждение мудрецов, когда к ним явилось "живое послание" в виде ученика рава Шриры, несущего в себе всю богатейшую традицию вавилонских ешив!

Но даже если правы исследователи, утверждающие, что "четверо пленных" были родом из Италии, то и тогда вполне объяснимо возбуждение, связанное с их появлением. Известно, что итальянские ученые не находились в такой зависимости от гаонов, как ученые испанские, поскольку регулярной переписки между христианской Италией и Багдадским халифатом в ту эпоху просто-напросто не существовало. Скорее всего, Вавилонский Талмуд проник в Европу не напрямую из Вавилонии, а через Эрец Исраэль. Если так, то традиция гаонов в области алахи туда не дошла. Поэтому итальянские мудрецы были вынуждены разработать свой метод аналитического изучения Талмуда, с помощью которого можно было выводить алахические решения непосредственно из талмудической полемики (тот самый метод, который мы находим в более поздних трудах Раши и "тосафистов" и который позволяет решать вопросы, не освещенные Талмудом, исходя из логики его рассуждений в аналогичных случаях). Понятно, что ознакомление с эффективной системой изучения, отличной от метода гаонов, не могло не произвести колоссального впечатления на испанских мудрецов и не дать сильнейший толчок развитию Торы в странах Магриба, западной оконечности исламского мира (на иврите и по-арабски Муграб).

Но оставим в стороне полемику на тему, откуда прибыли наши "четверо пленников" — из Вавилонии или Италии. Главное, что своим появлением они произвели настоящий переворот в духовной жизни тех общин, которые их выкупили из рук пиратов. Многочисленные ученики "пленников" возвели новый дом для Торы в Северной Африке и Испании. Теперь уже можно было безбоязненно расстаться со старым добрым пристанищем в Вавилонии...

Всевышний наделил рава Шриру и его сына, рава Ая, долголетием. Не будь этих двух ученых - давно бы закрылась ешива в Пумбедите. Но корабль с "четырьмя пленниками" еще не отплыл от итальянских берегов, и надо было "продлить жизнь" последней на востоке академии. Лишь когда на западе был подготовлен новый центр изучения Торы, закончилась вавилонская часть нашей цепочки. Однако сама цепочка не прервалась!

Глава четвертая

СЕФАРДСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Начало так называемой сефардской традиции положили "четыре пленника", о которых рассказывалось в предыдущей главе. Сфарад на иврите значит Испания; под выражением "традиция Сфарада" (она же сефардская) понимается вся та традиция, которая в последующем была распространена по еврейскому миру выходцами из Испании. Но изначально формировалась она не только на Пиренейском полуострове. Почти все общины Северной Африки также входили в сферу ее влияния. Главной характеристикой эпохи для данного региона была терпимость мусульманской культуры, переживавшей расцвет, ко всем тогдашним новым веяниям. Эпоха арабских завоеваний кончилась. Наступил бурный этап становления и расцвета. Переводились древнегреческие авторы, появились собственные блестящие философы, ученые, медики, развивалась арабская поэзия. Евреи участвовали во всех этих процессах. И мавры (так принято называть мусульман этого региона) поощряли деятельность евреев во всех областях, в том числе чисто национальных.

Мы помним, что одного из "четырех пленников", раби Моше ( вместе с его сыном раби Ханохом), выкупила из рук морских пиратов еврейская община испанского города Кордова. Обретя свободу, отец и сын, как и подобает мудрецам, первым делом отправились в местную ешиву (скорее всего в ту, что впоследствии получила громкое название Главной - "Ла Примера Академия"). Шел урок, глава ешивы раби Натан пытался растолковать ученикам сложный отрывок из трактата Йома. Отрывок не поддавался удовлетворительному объяснению, завязалась дискуссия. Сидевший не в первых рядах раби Моше выслушал все высказанные предположения, а потом... попросил слова. И с блеском дал настолько глубокий и обоснованный анализ этого отрывка, что все присутствующие, пораженные знаниями незнакомца, обрушили на него все вопросы, на которые у них не было ответов до сих пор. Раби Моше без труда ответил и на них. И тут произошло неожиданное: глава ешивы, раби Натан, встал со своего места и уступил его мудрецу, повторив поступок ученых семьи Бней Бейтера, которые в свое время признали превосходство Илеля (см. Главу третью в Первой части). А сам перешел в ряды учеников, или, как говорят, "сел у ног учителя".

Раби Моше и его сын раби Ханох превратили Кордову в еврейский духовный центр Испании. У раби Ханоха учился один из самых ярких и выдающихся представителей испанского еврейства — Шмуэль Анагид (нагид — по-еврейски властитель, такое имя он получил в зрелые годы). Завершив учебу, еще будучи молодым человеком, Шмуэль поселился в Гранаде, где зарабатывал на жизнь каллиграфией. Через некоторое время великий визирь, случайно увидев его красивый почерк, назначил его своим постоянным секретарем, но вскоре, убедившись, что новый секретарь обладает выдающимися способностями практически во всех областях, решил передать ему все свои дела по управлению страной. Умирая, визирь завещал Шмуэлю свой пост. Эмир Гранады утвердил это назначение. Так вчерашний ученик ешивы, Шмуэль Анагид, стал всемогущим правителем при дворе гранадского эмира, уподобившись библейскому Йосефу, который из рук фараона получил власть над всем Египтом.

На новом посту раскрылись все таланты его многогранной личности. Оказалось, что он не только проницательный и опытный политик, не только искусный дипломат, удачливый полководец и покровитель ремесел и торговли, но также поэт, грамматик, оригинальный мыслитель и специалист во многих отраслях естественных наук. При описании его деятельности трудно удержаться от восторженных эпитетов. Он был именно тем правителем, о котором в любую эпоху и в любой стране мечтают творцы и ремесленники, ученые и художники, банкиры и просто трудовой люд. По всей Испании гремела слава о его меценатстве, к нему в Гранаду стекались творческие люди, посвятившие себя науке и искусству, зная что найдут у великого визиря материальную поддержку. Коротко о нем можно сказать - выдающийся лидер, появившийся в выдающееся время для своей страны. То был век высшего подъема испанской культуры, поэзии и языка. И евреи внесли в этот подъем свой необычайно большой вклад. Но первым среди еврейских интеллигентов (в самом хорошем значении этого современного нам слова) был блистательный Шмуэль Анагид.

Мы только что в самых восторженных тонах описали деятельность этого человека. Так историки и пишут о нем в своих сочинениях. Но при этом они обычно забывают упомянуть о самом главном, без чего, наверное, не состоялась бы эта личность, — о том, что все разносторонние таланты и занятия были для раби Шмуэля Анагида делом второстепенным, лежащим на периферии его интересов и забот. Основным его интересом была открытая им в Гранаде большая ешива, в которой он передавал ученикам все, чему сам научился в Кордове. Скажите, где вы слышали о властном правителе, стоящем во главе государства с развитой экономикой, армией и общественной структурой, который, отрываясь от государственных забот, дает уроки Талмуда ученикам, им же отобранным в результате экзаменов? Причем, заметьте, он не выращивал из своих учеников политических деятелей, преемников на государственном посту, а давал уроки, подобные тем, что можно прослушать в нынешних ешивах. Он передавал знания, полученные по цепочке от предыдущих поколений. И это занятие - передачу Торы - он считал главным делом своей жизни. А параллельно писал книги. Впрочем, из его многочисленного литературного наследия до нас дошло лишь "Введение в Талмуд", очень важный дидактический труд для начинающих.

Но оставим Кордову и переедем в Кайруан, второй важный исторический центр "сефардского" еврейства, крупный город в Тунисе. Мы помним, что в Кайруан попал второй из "четырех пленников" — рабейну Хушиель. Самым видным его учеником был его сын, рабейну Хананель, известный своим комментарием к Талмуду, в котором, помимо разъяснения сути талмудической дискуссии (Гемары), приводятся окончательные выводы вавилонских гаонов, а также его отца. Для последующих поколений мнение рабейну Хананеля часто оказывалось решающим, поскольку оно опиралось на твердую, проверенную традицию, восходящую к глубокой древности. Кстати, стоит упомянуть, что подлинники его трудов долгое время считались утерянными и были обнаружены лишь в 19 веке; до этого с его мнением знакомились по цитатам средневековых авторов. В современных изданиях для этого комментария отведено место на самой кромке листа, в центре которого дается Гемара.

У рабейну Хананеля учился раби Ицхак бен Яаков (1013-1103), прозванный Аль-Фаси (или сокращенно Риф), что означает "из Феса", по имени его родного города в Марокко. О нем можно сказать, что именно он основал сефардскую традицию и был ее первым учителем. Сотни последователей получили знания непосредственно от него, но еще большее число еврейских учителей черпало мудрость из его книги "Сефер алахот" ("Книга законов"). В сегодняшних изданиях Талмуда она печатается в конце каждого тома, вместе с комментариями более поздних ученых. В методическом отношении этот труд напоминает "Алахот гдолот" раби Шимона Кайры. В нем Аль-Фаси приводит дискуссию между мудрецами в том же порядке, в котором она изложена в Талмуде, но в сокращенном виде, без аргументов. Процитировав и коротко разъяснив мнения, высказанные в Талмуде, автор устанавливает алаху по одному из них. Таким образом, его книга представляет собой как бы сокращенный вариант Талмуда, облегчающий его изучение. Одновременно она является сводом законов, пригодным для практического применения.

В возрасте семидесяти лет Риф был вынужден перебраться в Испанию. Там на протяжении двух десятилетий он продолжал преподавательскую деятельность. Среди его новых учеников выделялся молодой человек по имени раби Йосеф Алеви ибн Мигаш, или сокращенно Ри-Мигаш (1077-1141), которого, несмотря на молодость, поскольку ему было всего 26 лет, Риф назначил своим преемником на посту главы ешивы. Кстати, собственный сын Рифа тоже был крупным ученым и к тому времени пребывал в достаточно почтенном возрасте. Все же учитель предпочел передать руководство ешивой не ему, а более перспективному и талантливому человеку. До нас дошли комментарии Ри-Мигаша на талмудические трактаты "Бава Батра" и "Швуот". Судя по ним, Риф не ошибся в своем выборе.

В ешиве Ри-Мигаша училось много незаурядных личностей. Одной из них был потомок видной раввинской семьи из Кордовы — раби Маймон. Однажды он привел к учителю своего шестилетнего сына Моше, чтобы великий талмудист благословил его. Много лет спустя, когда сын раби Маймона вырос и превратился в известного всему миру великого ученого, он утверждал, что всеми своими достижениями обязан благословению, полученному от праведника и мудреца. Звали того великого ученого Рамбам (аббревиатура полного имени — раби Моше бен Маймон; вне мира Торы он известен под именем Маймонид).

Значение Рамбама в жизни еврейского народа переоценить невозможно. Все возвышенные эпитеты применительно к нему кажутся жалкими и лишь приблизительно отражающими величие этой гигантской личности. Наиболее завершенной и краткой характеристикой его гениальности может служить надпись на его могиле в Тверии: "От Моше до Моше не было никого, подобного Моше". Т. е. от пророка Моше и до Моше бен Маймон не было равных им по величию.

Рамбам родился в 1135 году в Кордове, когда уже заканчивалась безоблачная пора мусульманской веротерпимости. Вскоре после его рождения из-за притеснений религиозных фанатиков семья покинула родной город. Долгие скитания привели раби Маймона л его родных в Фее (они тем самым проделали путь, обратный тому, что совершил Риф, мудрец из Феса), а затем — в Святую землю, Эрец Исраэль. Но и там им не удалось устроиться — теперь уже из-за непрерывных войн между мусульманами и крестоносцами. Семья переезжает в Каир. Вскоре ее глава, раби Маймон, умирает. Младший из братьев, раби Давид, решает заняться морской торговлей, неплохо на этом зарабатывает и дает возможность старшему брату, раби Моше, целиком отдаться изучению Торы. Но происходит несчастье — корабль, на котором плывет раби Давид со своими товарами, тонет в море. На плечи Рамбама ложится забота по содержанию не только своей семьи, но и семьи погибшего брата. Занятия Торой приходится совместить с получением профессии, поскольку Рамбам, в то время уже крупный и известный талмудист, считает невозмджным зарабатывать на знаниях Торы. Он выбирает профессию врача и преуспевает в новой для себя области настолько, что становится личным врачом Каирского султана.

Работа, а также заботы о нуждах еврейской общины Каира отнимали у Рамбама почти все время, на учебу оставались только ночные часы, но благодаря удивительной трудоспособности и упорству Рамбам сумел продолжить занятия и даже приступил к составлению книг. Еще во время скитаний он написал по-арабски комментарий к Мишне, перевод которого на иврит не потерял актуальности и сейчас. Но центральный его труд — "Мишне Тора" ("Вторая Тора"). Писался он в Каире с 1177 года по 1187, т. е. ровно 10 лет, и представляет собой монументальный свод законов, охватывающий практически все заповеди Торы. Структурно он отличается от книги Рифа, поскольку материал в нем представлен не в том порядке, как излагается в Талмуде, а систематизирован по темам. В предисловии Рамбам сообщает, что причиной написания книги явились трудности в изучении Талмуда, требующие от учеников предельно ясного ума и напряжения всех сил. Лишь после многих лет упорной учебы человек может по-настоящему познать законы Торы и осмыслить, как их следует выполнять. Цель новой книги — сделать изучение алахи доступным каждому. Автор пишет: "Для того чтобы не было нужды ни в каких иных сочинениях о еврейских законах, мой труд включает в себя всю Устную Тору со всеми алахот, обычаями и гзерот, появившимися в период от Моше Рабейну и до составления Талмуда. Поэтому я и назвал его Мишне Тора, предполагая, что человек, изучающий Письменную Тору, может обратиться к моей книге и узнать из нее всю Устную Тору, не прибегая при этом к другим источникам".

Как и следовало ожидать, такой подход Рамбама вызвал резкое сопротивление среди современных ему ученых. Один из признанных авторитетов, раби Авраам Бен Давид (сокращенно Раавад, 1120-1197), написал критические замечания к "Мишне Тора", причем первое из них посвятил именно предисловию автора. Суть замечания сводится к протесту против самой идеи подмены Талмуда кодексом законов, которые к тому же приводятся без доказательств и ссылок на источники. Проблема в том, что у читающего может создаться ложное впечатление, будто он вполне понимает прочитанное. На самом деле, для того чтобы по-настоящему понять тему, надо быть истинным знатоком всего Талмуда. Ведь Рамбам это не последняя инстанция; но чтобы соглашаться с ним или не соглашаться, надо использовать всю ту информацию, которую он использовал при написании своего труда. А вся информация содержится только в Талмуде.

Следует признать, что изначальный замысел Рамбаму не удался — своим трудом он не заменил ни Талмуд, ни комментарии к нему других мудрецов. Но "Мишне Тора" по-прежнему стоит на еврейской книжной полке — рядом с Талмудом! Не заменив его, но дополнив. Изучающие Тору используют книгу Рамбама двояко: раввины, выносящие алахические постановления, принимают во внимание мнение Рамбама как одного из самых великих знатоков закона; другим она служит комментарием к Талмуду, источником еще одного взгляда на то, как понимать написанное в нем. Причем составлялась эта книга, заметьте, отнюдь не как комментарий. Тем не менее, из алахических выводов Рамбама почти всегда можно выяснить, как он понимал то или иное место в Талмуде, и сопоставить его точку зрения с пониманием других толкователей. Любопытно, что этот труд ныне зовут иначе, не так как его назвал автор - "Мишне Тора". Может быть, из-за того, что не все согласились с его целью. Чаще используют другое название — "Яд ахазака" ("Сильная рука"; еврейское слово яд, рука, имеет числовое значение 14, что указывает на число разделов в книге).

Умер Рамбам в 1204 году. Похоронили его в Тверии, на севере Эрец Исраэль. Кроме собственного сына, раби Авраама, он не оставил выдающихся учеников. Зато, благодаря своим книгам, остался во всех еврейских поколениях великим учителем. За восемь столетий, прошедших с той поры, еще не появилось ученого, который бы достиг высокого уровня в знании Торы, не прибегая к труду раби Моше бен Маймон.

Комментарии к "Яд ахазака" составлялись крупнейшими авторитетами всех последующих поколений. Сегодня их насчитывается более трехсот. Самые известные и актуальные печатаются в одном томе с комментируемым текстом, параллельно ему, на той же странице. Назовем только два комментария "на Рамбама": это "Магид Мишне" и "Кесеф мишне". Последний составлен раби Йосефом Каро, известным автором другого великого труда — "Шульхан Арух" (о нем разговор ниже). Но не только эти комментарии нашли место на странице рядом с текстом Рамбама. Там же принято печатать и критические замечания главного его оппонента — Раавада.

Раавад, он же раби Авраам бен Давид, родился в Провансе, на юге Франции, где задолго до него уже существовала богатая талмудическая традиция. В тех же краях и в то же время жил другой мудрец с тем же именем — раби Авраам бен Давид, и его тоже сокращенно звали Раавад. Для нашей цепочки поколений нужен именно этот второй Раавад. Его знания и школа восходят не к сефардским, а к ашкеназским мудрецам, выходцам из общин стран Центральной Европы, прежде всего к Раши, о котором речь пойдет в следующей главе. (Поскольку сейчас мы ведем разговор о развитии традиции именно сефардской, то путешествие по времени, которому посвящена наша книга, на коротком участке истории придется повторить, чтобы рассказать и об ашкеназской ветви передачи Устной Торы.)

Одним из самым талантливых учеников великого Раши был рабейну Шмая. Так вот, сын рабейну Шмаи, раби Моше, в зрелые годы переселился в Прованс, где открыл свою ешиву. В этой ешиве учился раби Яаков Назир, будущий учитель нашего Раавада. Именно от него и воспринял Раавад не только аналитический подход к Талмуду, но и тайны Кабалы. Кабала - часть Устной Торы, передаваемая от поколения к поколению в скрытой форме. Это учение предназначено не для всех, а лишь для людей, развитых в духовном смысле, обладающих способностями для постижения внутреннего смысла Торы и для проникновения в тайны творения мира. Отцом сефардских кабалистов был Раавад.

Его сын, раби Ицхак Саги Неор (слепой от рождения), тоже плодотворно занимался Кабалой, как и его ученики, прованские мудрецы следующего поколения -рабейну Эзра, рабейну Азриэль и раби Натан. У них учился уроженец города Герона (испанская Каталония) — раби Моше бен Нахман (сокращенно Рамбан, 1194-1270), к которому мы сейчас и переходим.

Свою первую книгу Рамбан написал в пятнадцатилетнем возрасте. Не оставил он писательской деятельности в области талмудической науки и в последующие годы. Его труды снискали ему всемирную славу философа и крупнейшего знатока Торы. Упомянем об одном эпизоде из его богатой событиями жизни, может быть, самом известном. В 1263 году Рамбану пришлось принять участие в публичном диспуте с христианами, который был проведен по инициативе и при личном участии короля Арагона. Еврейский мудрец, которому эти прения навязали против его воли, вышел из испытания с честью. В знак одержанной победы король пожаловал ему денежное вознаграждение (300 монет). Однако монахи-доминиканцы пустили слух, будто победили они, и тогда Рамбан опубликовал протокол всех заседаний диспута, снабдив его своими замечаниями. Монахи этого только и ждали. Они тут же обвинили автора в злобных выпадах против христианской веры и добились сожжения его книги, вынудив Рамбана покинуть пределы Арагонского королевства. Протекция самого короля ему не помогла. За время долгих скитаний Рамбан составил замечательный комментарий к Пятикнижию, в котором, полемизируя с комментарием Раши, широко освещает проблемы истории, психологии и мировоззрения. Часто приводит он и кабалистические трактовки, полученные им от своих учителей, при этом, правда, предупреждая в предисловии, что если читатель не принял тайную науку из уст компетентного кабалиста, то он ничего в них не поймет. Умер Рамбан в Эрец Исраэль, которая стала последней остановкой на его жизненном пути. Похоронен в городе Акко.

Еще одна острая дискуссия — но теперь уже внутри еврейского мира — связана с именем двоюродного брата Рамбана, рабейну Ионой (тоже уроженцем Героны, 1 ISO-1263). Дискуссия разгорелась вокруг философского труда Рамбама (раби Моше бен Маймон) "Морэ невухим", в котором тот широко использовал положения Аристотеля, наиболее популярного в ту эпоху древнегреческого мыслителя. Все, что в словах великого грека не противоречило основам иудаизма, было использовано Рамбамом в его собственных построениях. Однако не все мудрецы того поколения так же либерально относились к достижениям нееврейской мысли. Они нашли предосудительным подобное отношение к греческой философии, поскольку эта философия в целом отрицала наличие Всевышнего в научно-познавательной картине мира. Так как в Рамбаме они видели великого авторитета, то опасались, что, используя в своем труде мысли и аргументы "безбожного грека", он может вдохновить молодое поколение на увлечение модной в то время греческой философией, которая отрицает сам дух и букву иудаизма. Во главе противников труда Рамбама встал рабейну Иона. Вместе с единомышленниками он объявил херем (отлучение, бойкот) всем, кто изучает "Морэ невухим", а заодно читает книги Аристотеля. Страсти разгорелись. Следующим актом стало публичное сожжение книги Рамбама на одной из центральных площадей Парижа в 1238 году.

И вдруг наступает перелом. Из гонителя трудов Рамбама рабейну Иона переходит в лагерь его защитников. В чем дело? Через несколько лет после акта сожжения, учиненного евреями над еврейской книгой, происходит следующее. Лидеры церковного клира, долгое время пытавшиеся убедить монарха в том, что Талмуд якобы полон ужасных нападок на христианство, добиваются своего: король подписывает указ об аутодафе "еретического пасквиля". Рукописи Талмуда, конфискованные в еврейских обшинах всей страны, свозятся на телегах в Париж и предаются огню на том самом месте, где недавно была сожжена "Морэ невухим". Рабейну Иона усматривает в нем нечто большее, чем гонение на евреев. В происшедшем он видит перст Небес, указывающий ему, что в своей борьбе против Рамбама он зашел слишком далеко. Раби публично раскаивается в том, что задел честь великого талмудиста, и дает обет посетить далекую Тверию, чтобы попросить прощения на его могиле.

Литературное наследие рабейну Ионы невелико, но очень ценно. Наиболее известны два его труда — "Шаарей тшува" и комментарий к трактату Мишны "Пиркей авот". Оба они относятся не к алахической составляющей Устной Торы, а к цельному учению, занятому такими вопросами как развитие личности, усовершенствование качеств души, освобождение человека от власти низменных страстей и животных инстинктов. Основы этого учения содержатся в Талмуде, но их подробная разработка началась только во времена рабейну Ионы, так что его книги стали основополагающими в этой области.

Рамбан и рабейну Иона заложили новую школу, из которой вышла целая плеяда ученых, прославившихся своими фундаментальными трудами по исследованию Талмуда. В то время, независимо друг от друга, разрабатывались два разных подхода. В Испании, находившейся под сильным влиянием гаонов, изучение строилось на традиционной интерпретации талмудической полемики, как было принято в вавилонских сшивах. Толкования Талмуда и алахические выводы, в готовом виде полученные испанскими мудрецами в письмах от гаонов, передавались из поколения в поколение и бережно сохранялись. В отличие от испанских коллег, ученые Германии, а также северных областей Италии и Франции, не имевшие регулярной связи с гаонами, были вынуждены разработать свои методы анализа текстов Талмуда, которые приводили их к совершенно новым выводам (хидушим), открывая то, что раньше скрывалось за этими текстами, но несомненно в них содержалось. Эти ученые опирались исключительно на логику рассуждений Гемары, не находясь в плену традиционной интерпретации.

Рамбан и рабейну Иона вдохнули новую жизнь в старую сефардскую традицию. Связующим звеном между Францией и Испанией был Прованс. И Рамбан, и рабейну Иона учились у прованских мудрецов, которые находились как бы на стыке двух миров, двух подходов к Талмуду — мира сефардского и ашкеназского. В результате обоим этим ученым удалось выработать новый синтетический метод. Заключался он в сочетании традиции гаонов с самостоятельным анализом, когда толкования, полученные в вавилонских академиях, не принимаются как сами собой разумеющиеся, а проверяются в свете анализа текста Гемары.

Перебравшись в Испанию, Рамбан сделал все, чтобы привить новый метод своим ученикам. В этот период был создан ряд трудов, ставших классическими. Не являясь комментариями к Талмуду, они представляли собой сборники хидушим — своего рода открытий, прозрений, которые только сейчас удалось выявить в талмудическом тексте и удачно интерпретировать. Наиболее значительными из этих трудов были сочинения самого Рамбана и его ученика, раби Шломо бен Адерет (сокращенно Рашба, 1235-1310), главного раввина Барселоны, учившегося главным образом у рабейну Ионы. Были и другие труды такого же уровня. В первую очередь это "Хидушей Ритва" раби Йом-Това ибн Асвили из Севильи, воспитанника Рашбы[5] , а также актуальный по сегодняшний день комментарий на книгу "Алахот" Рифа, написанный его учеником, рабейну Нисимом бен Реувен (сокращенно Ран, 1290-1375), тоже из Барселоны, поражающий не только глубиной анализа, но и прозрачной ясностью изложения. Мы назвали четырех ученых, на книгах которых сегодня основывается исследование Талмуда и по которым учатся в современных нам ешивах. (Сюда надо добавить еще и Тосафот, но о них речь в следующей главе.)

С именем Рашбы связана еще одна яркая фигура в испанском еврействе — рабейну Ашер (сокращенно Рош, 1250-1327). Будучи уроженцем Германии, он сначала учился у раби Меира бен Барух из Роттенбурга (сокращенно Маарам, о нем — тоже в следующей главе, где разговор пойдет об ашкеназской ветви еврейской традиции). Гонения на евреев заставили его искать прибежище в Испании, где в то время антисемитизм почти не ощущался. Познакомившись с ученым, только что прибывшим из северных стран, Рашба понял, что перед ним — талантливый, перспективный исследователь высочайшего уровня, и тут же дал ему рекомендацию на место главного раввина города Толедо, где Рош и обосновался.

Ко времени его прибытия на новое место различия между ашкеназским и сефардским еврейством в методике изучения Талмуда почти нивелировались, проявляясь в основном в тексте и порядке тех молитв, которые были составлены в послеталмудическую эпоху. Мы уже говорили, что сефардский обычай (нусах Сфарад) полностью сформировался под влиянием гаонов. Упоминали мы и о том, что Сидур рава Амрама-гаона был послан из Вавилонии именно в Испанию. Со временем его текст (нусах) распространился в списках не только среди пиренейских общин, но стал признанным сборником молитв во всех странах рассеяния, находящихся под арабским владычеством: в Египте, Северной Африке и тем более в самой Вавилонии, — везде, где поддерживались постоянные контакты с гаонами. Однако порядок молитв и прочие введенные ими обычаи не распространились на Италию, Францию и Германию. Из книг крупных авторитетов ашкеназского еврейства мы знаем, что они переняли другой, более древний порядок молитв, принятый еще в Эрец Исраэль, и нововведения гаонов до них не дошли. Впрочем, некоторые современные ученые полагают, что Сидур, составленный в более позднее время другим гаоном, рабби

Саадией, в какой-то степени повлиял на молитвенник, принятый в странах Центральной Европы (нусах Ашкеназ). Скорее всего, это верное предположение. Заметим только, что фонетические различия, например в мелодике чтения и в произношении отдельных букв (тав-сав, камац-комац, холам-хойлем и пр.), обозначились давно и предшествовали периоду, о котором мы сейчас рассказываем.

Итак, до прибытия Роша в Толедо различия между сефардской и ашкеназской традициями были не очень заметны. Отличались они друг от друга главным образом текстами и порядком некоторых молитв. Но незаметно начала обнаруживаться тенденция, которая могла привести к появлению нового серьезного различия между сефардами и ашкеназами. В чем она проявлялась? У множества испанских раввинов вошло в обычай решать все алахические вопросы на основании кодексов Рифа и Рамбама без учета мнений мудрецов Франции и Германии. Ашкеназские раввины, наоборот, почти не принимали во внимание мнение Рифа и Рамбама. Дело было не в принципиальном несогласии, а в географической удаленности центров друг от друга. Уроженец Германии, Рош, как видно, хотел уйти от такой однобокости и совместить оба подхода. По крайней мере эту попытку мы видим реализованной в его книге. В ней все рассматриваемые вопросы расположены в том порядке, в каком они обсуждаются на страницах Талмуда. В начале каждого параграфа Рош приводит отрывок из Талмуда, затем переходит к объяснениям, цитируя сначала Рифа, за ним приводит мнение Тосафот и Рамбама, иногда полемизируя с ними, иногда соглашаясь, а в конце излагает собственное мнение. Оно представляется нам как плод деятельности глубокого и ясного ума. Неслучайно во всех современных изданиях Талмуда книга Роша печатается сразу за трактатом Гемары, предшествуя всем остальным комментаторам (включая Рифа и рабейну Нисима).

Сын рабейну Ашера, раби Яаков (1270-1343), прославился своей книгой "Арба турим", в которой продолжена линия, начатая его отцом. Строго говоря, книга представляет собой полный кодекс алахи, но без законов, касающихся службы в Иерусалимском храме, чем она отличается от кодекса Рамбама. В ней по каждому вопросу в лаконичной форме приведены мнения всех крупных авторитетов всех предыдущих поколений, для того чтобы любой раввин, пользующийся этой книгой, мог сам сделать окончательный вывод, оценив и сравнив различные мнения. Система расположения законов тоже отличается от той, которую выбрал Рамбам, — она более практическая.

В переводе с иврита арба турим — четыре ряда, четыре раздела. Раби Яаков разделил книгу на четыре больших части: "Орах хаим" ("Образ жизни") объединяет правила ежедневного поведения, а также законы Субботы, праздников и будней; "Йоре деа" ("Учитель мудрости") посвящена кашруту, законам обрезания, траура и пр.; "Эвен аэзер" ("Скала помощи") включает положения о браке и разводе; "Хошен мишпат" ("Знак суда") посвящена судопроизводству и заповедям, регулирующим имущественные отношения.

Раз уж мы коснулись биографии Роша и его не менее известного сына, то остановимся на одной маленькой, но интересной детали. В начале раздела, где даются законы Субботы, раби Яаков приводит правило раби Акивы: "Лучше сделать из Субботы будни, чем просить помощь у посторонних". Разговор идет не о том, чтобы человек нарушил заповедь седьмого дня, превратив его в обычный день, — не дай Б-г! — а о том, что если у бедняка не хватает средств на проведение третьей субботней трапезы, то пусть ограничится двумя, как в обычный день, но не пойдет просить милостыню, становясь обузой для общины. Сформулировав это правило, раби Яаков тут же, строчкой ниже, замечает, что не раз спрашивал своего отца: разрешено ли мне при моей бедности ограничиться двумя трапезами или на меня не распространяется принцип раби Акивы, так как я могу сэкономить на будничном рационе, оставляя лишний кусок на субботу? Мы привели вопрос сына, заданный отцу, как свидетельство бедности, в которой оба они жили. Должность раввинского судьи, как видим, не могла предоставить автору "Арба турим" даже минимальных средств к существованию. Евреи испанских общин считали, что раввины и судьи должны сами заботиться о своем пропитании, а не жить на зарплату, получаемую от общины. Раби Яаков, постоянно занятый изучением Торы, был вынужден экономить кусок хлеба в будни, чтобы хватило на третью субботнюю трапезу, поскольку, по его признанию, отец не дал четкого ответа, и ему пришлось выбрать наиболее строгое решение.

Но вернемся из Толедо в Барселону. После рабейну Нисима (Рана) пост главного раввина города занял раби Хисдай Крескас, у которого учился видный талмудист следующего поколения раби Йосеф Альбо. В своем сочинении "Икарим" ("Основы") он полемизирует по мировоззренческим вопросам Торы с книгой Рамбама "Морэ невухим". Другим учеником раби Хисдая был раби Яаков Конпантон. Его сына, раби Ицхака Конпантона, прозвали "кастильским гаоном". Им были воспитаны вожди следующего поколения, пережившего изгнание из Испании в 1492 году, — дон Ицхак Абарбанель и раби Ицхак Абуав. От последнего цепочка передачи Устной Торы ведет в Цфат, на Святую землю, куда переселился его ученик, раби Яаков Бей Рав. В свою очередь, у раби Яакова, среди других учеников, учился один юноша, родом из Толедо, по имени Йосеф Каро, будущий великий учитель и ученый, известный всему еврейскому миру как автор "Шульхан Аруха".

Еще раз приведем всю цепочку поколений сефардской традиции, начиная с 990 года и по 1492 год. Вернее, две ее линии — одна исходит от рава Шриры-гаона, другая от Раши.

Первая линия, от рава Шриры:

рабейну Хушиель

рабейну Хананель — Риф

Ри-Мигаш — раби Маймон

Рамбам.

Вторая линия, от Раши:

рабейну Шмая

раби Моше — раби Яаков Назир

Раавад - раби Ицхак Саги Неор - раби Эзра

Рамбан - Рашба - Ритва - Ран

раби Хисдай Крескас

раби Яаков Конпантон

раби Ицхак Конпантон - раби Ицхак Абуав

раби Яаков Бей Рав

раби Йосеф Каро.

Глава пятая

АШКЕНАЗСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Итак, мы знаем, кто стал связующим звеном между традицией вавилонских гаонов и испанским еврейством, оно же еврейство сефардское, которое, постепенно расселяясь по всему Средиземноморью, способствовало повсеместному распространению своих обычаев и своей традиции. В роли такого звена выступили "четыре пленника" (по мнению исследователей, ученики рава Шриры-гаона). А что сыграло аналогичную связующую роль для ашкеназского еврейства?

Здесь эту роль сыграл рабейну Гершом (960-1028), известный под именем Маор Агола, Светоч Изгнания. Уроженец Нарбоны, он долгое время учился в Италии, а затем отправился в Вавилонию, чтобы пополнить свои знания у главы поколения — рава Ая-гаона. Вернувшись в Европу, он открыл ешиву в Майнце, куда начала стекаться молодежь из многих городов Германии и Франции. Рабейну Гершом известен потомкам как мудрец, принявший важные решения, во многом изменившие правовую картину семейных отношений в еврейском мире. Его нововведения были приняты почти всеми общинами Европы, а к настоящему времени и почти всем мировым еврейством. О каких нововведениях идет речь? В первую очередь это лишение мужа права (которым он до этого пользовался) давать развод жене без ее согласия. И второе знаменитое его постановление — запрет на многоженство. Дело не в том, что в те времена некоторые евреи обзаводились гаремами, а в том, что случалось — еврей бросал свою жену, не дав ей "разводное письмо", и женился на другой женщине. По новому постановлению — женатый мужчина не мог отныне жениться без предварительного развода с первой женой.

Оба запрета пришли к нам не из законов Письменной Торы и ни от мудрецов Талмуда. Здесь исключительно важным является следующее обстоятельство. В условиях той эпохи, когда Санедрин давно уже не существовал, мнение одного, пусть даже самого крупного, раввина не являлось обязательным для всего народа. Поэтому рабейну Гершом воспользовался инструментом херема. Это означает, что община, добровольно принявшая на себя и на своих потомков новое постановление, провозглашает херем — бойкот и проклятие — любому, кто это постановление нарушит. Еврейские общины в Европе приняли постановления рабейну Гершома. Однако некоторые общины Азии и Африки, например, йеменские, не принявшие постановлений (долгое время они попросту ничего о них не знали), не обязаны были их выполнять.

Но движемся дальше по цепочке поколений. Она ведет нас от рабейну Гершома к величайшему ученому Средневековья — раби Шломо бен Ицхак, сокращенно Раши, семья которого вела происхождение от самого царя Давида. Когда великая душа спускается в наш мир, естественно возникает вопрос: каковы заслуги родителей, которым дано произвести на свет такого ребенка? Предание рассказывает, что однажды отцу Раши, раби Ицхаку из города Труа (Франция, провинция Шампань), попал в руки бриллиант удивительной красоты и размеров. Местное духовенство, прослышав об этом, сделало все, чтобы приобрести драгоценный камень для украшения своей церковной утвари. Понятно, что праведный еврей не загорелся желанием участвовать в прославлении идолов; более того, он наотрез отказался презентовать свой бриллиант гонителям еврейского народа, отвергая любые деньги. Когда же церковники перешли от просьб к угрозам, он "нечаянно" уронил камень в реку. В этот момент, так утверждает легенда, на небесах решили, что пожертвовавший необыкновенный бриллиант во славу Творца достоин произвести на свет сына, сияние мудрости которого озарит весь Израиль.

Биографы пишут, что долгое время будущие родители Раши были бездетными. Указание на этот факт неслучайно. В книге Коэлет (Экклезиаст), написанной рукой царя Шломо, сказано: "И восходит солнце, и заходит солнце, и устремляется к своему месту, где оно восходит" (1:5). Несколько странный стих, не правда ли? Что нового сообщает нам мудрейший из людей, произнося эти слова? Разве не каждому ребенку известно о том, что солнце имеет обыкновение восходить и заходить? А уж добавлять, что после захода оно спешит, освещая другую сторону земного шара, чтобы подняться утром на востоке, вообще не имеет смысла! Мудрецы Талмуда разъясняют эти слова так: солнце одного праведника (т. е. его влияние на этот мир, свет его мудрости) не заходит до тех пор, пока ему на смену не придет солнце другого праведника. Это как закон природы. И нам неоткуда узнать об этом законе, кроме как из уст крупнейшего из мудрецов. Потому мы и зовем царя Шломо мудрейшим. В соответствии с этим правилом, Раши мог родиться только около 1040 года. Именно тогда зашло солнце вавилонских гаонов. Последний из них, рав Хизкия (которому предшествовал рав Ай), был брошен в тюрьму, а Пумбедитская ешива закрыта. Только тогда и должно было взойти новое солнце — на этот раз в небе над Европой. У раби Ицхака родился сын, которому дали имя Шломо.

Юноша подрос, и его отправили учиться в Германию, в ешиву города Вормс, возглавляемую ближайшим учеником рабейну Гершома - раби Лаковом бар Якар (в дальнейшем Раши называет его Мори Азакен — мой старший учитель). После кончины раби Яакова бар Якар занятиями в ешиве стал руководить его товарищ, раби Ицхак Алеви. Раши продолжил учебу у него и только затем перебрался в Майнц, в основанную рабейну Гершомом ешиву, во главе которой стоял в ту пору раби Ицхак бар Йеуда.

Учащиеся в ешивах Вормса и Майнца обычно записывали уроки своих учителей в тетради, которые назывались контрес, что можно перевести приблизительно как "тетрадка", "блокнот". Старшие ученики, уже твердо стоявшие на ногах и не нуждавшиеся в юношеских конспектах, нередко передавали их начинающим. Некоторые из этих тетрадей дошли до нас, в том числе с конспектами лекций самого рабейну Гершома. Молодой Раши тоже записывал все, что слышал от учителей, но со временем не забросил юношеский конспект, а продолжал работать над ним год за годом, уже от себя уточняя и дополняя текст, так что его ученические записи постепенно приняли форму последовательного комментария к Талмуду с объяснением каждой мысли, каждого положения, а подчас и значения отдельных слов. В некоторых местах приводился перевод терминов на французский язык той эпохи (для нас — старофранцузский). Известно, что Раши переделывал свой комментарий два раза; тот, что дошел до нас — третий, последний вариант, который он не успел закончить (несколько трактатов так и остались необъясненными).

Значение труда Раши переоценить нельзя. Он открывает собой новую эпоху в кодификации Устной Торы. Давайте посмотрим, в чем выразилась его эпохальность? Мы уже говорили о том, что невозможно было учить Талмуд без помощи учителей. Комментарий Раши полностью изменил ситуацию: отныне каждый, изучив один-два трактата с помощью преподавателя и научившись пользоваться комментариями Раши, мог продолжать дальнейшее изучение Талмуда самостоятельно. Понимая значение проделанной им работы, раби Шломо решил распространить свои записи (контрес, тетрадь) по возможности во всех еврейских общинах и ради этой цели отправился в долгие странствия по европейским странам.

Возвратившись в родной город Труа, он отказался принять раввинскую должность и решил заняться для заработка виноделием (что вполне понятно, поскольку дело происходило в Шампани). Со временем Раши открыл ешиву, слава которой вскоре распространилась по всей Франции и Германии. Но в любую минуту, свободную от преподавания в ешиве и занятия виноделием, Раши писал, исправлял, дополнял. Он по нескольку раз полностью переделывал свой комментарий к Талмуду, составлял ответы на алахические вопросы, поступающие к нему отовсюду (часть их собрана в книге под названием "Сефер апардес"), и наконец с благоговением и трепетом приступил к составлению комментария на Пятикнижие. В общей сложности шестьсот тринадцать дней поста провел он, прежде чем взяться за работу, и не зря: сам труд, вышедший из-под его пера, свидетельствует, что рукой автора водила Сила, стоящая над людьми.. Комментарий Раши уникален. С одной стороны, он на удивление прост и лаконичен, так что любой человек, даже ребенок в возрасте шести-семи лет, способен его изучать, — достаточно только знать перевод слов, настолько все выглядит ясным и понятным. С другой стороны, за немудреным на первый взгляд текстом скрыта невероятная глубина, и чем больше познает человек Тору, тем большую глубину открывает он в этих, с детства знакомых, строках. Крупнейшие мудрецы всех поколений на протяжении веков тщательно изучают этот комментарий, обдумывая каждое его слово, — и в каждом слове обнаруживают кладезь мудрости. Один из них, перефразируя приведенное в Талмуде выражение раби Зейры, сказал: "Над одной каплей чернил, сошедшей с пера Раши, я сижу по семь дней"... Рассказывают, что некий меламед (учитель детей) попросил Хафец-Хаима, крупнейшего ученого начала нашего века, дать ему рекомендацию в хедер одной общины. "В чем ты силен?" — спросил его Хафец-Хаим. "Я прекрасно знаю комментарий Раши на Хумаш", — ответил меламед. "Ну если так, — усмехнулся Хафец-Хаим, — ты можешь занять мое место!"

О Раши говорят как об учителе всех последующих поколений. Действительно, он продолжает учить каждого, кто хоть однажды с серьезными намерениями открыл Тору, будь то Пятикнижие, Талмуд, книги Пророков или Писания. Вся Тора - и Устная, и Письменная - объяснена им так глубоко, доходчиво и исчерпывающе, что любой еврей, родившийся после него, — от начинающего ученика до умудренного десятками лет учебы старца, — не может обойтись без этого комментария. Говорят, что Раши — это аббревиатура не только его имени, но и слов "Рабан шелъ Исраэль" — Учитель (всего) Израиля. Многие авторы последующих поколений спорили с ним, находили противоречия в его словах. Но приходили другие и устраняли все противоречия, парировали все выпады, как бы поясняя, что так мог ответить и сам Раши, а значит, он не ошибся. Потом появлялись третьи, углублялись в комментарий и с удивлением обнаруживали, что в словах Раши ясно видны намеки на ответы, устраняющие все противоречия, а значит, он сам ответил на те вопросы, что пришли позже! Почти девять столетий прошло со смерти великого мудреца, но никто не создал ничего подобного.

Сам Раши скорее всего правильно оценивал свой труд, но держался крайне скромно, не стыдясь в некоторых местах признаться, что объяснения данного стиха он не знает (хотя можно было бы и пропустить этот стих). Много путешествуя по еврейским общинам, он предпочитал действовать анонимно, чтобы избежать почестей.

Великий Раши имел много талантливых учеников, но сыновей у него не было, — только трех дочерей родила ему жена. Старшая из них, Мирьям, прислушивалась к урокам отца. В результате она приобрела такие широкие познания в Талмуде, что, когда пришло время выдавать ее замуж — а желающих породниться с великим мудрецом нашлось много, — она стала отвергать одно за другим все предложения: претенденты казались девушке недостаточно учеными. Наконец, нашелся достойный жених — раби Меир. Свадьбу сыграли, и вскоре родились один за другим три внука Раши, ставшие учителями следующих поколений: раби Шмуэль бен Меир (Рашбам), раби Ицхак бен Меир (Ривам) и раби Яаков бен Меир, прозванный современниками — рабейну Там.

Трое братьев положили начало необычайному по объему и глубине труду, в котором вслед за ними участвовали сотни ученых из разных стран. Коллективный труд, составлявшийся на протяжении десятков лет, получил название "Тосафот" (Дополнения). Он действительно представляет собой огромный свод дополнений к комментарию Раши на Талмуд. Слова великого деда послужили для первых тосафистов базисом и своего рода отправной точкой. Во многих местах они дополняли и уточняли замечания Раши. Но иногда, исходя из анализа текста Талмуда, тосафисты предлагали альтернативный комментарий. Другая сторона их деятельности - связывание воедино всех отрывков Талмуда во всех трактатах. Мы уже упоминали, что Талмуд устроен таким образом, что полемика, приведенная на его страницах, иногда, в ходе приведения доказательств или аналогий, с легкостью переходит от одной темы к другой, так что одна и та же тема может появиться в самых разных местах текста, причем кажется, что каждый раз она освещается по-новому. Это одна из самых серьезных трудностей, которую попытались устранить авторы Тосафот: неискушенный ученик может подумать, что между отдельными местами Талмуда, занимающимися похожими темами, полно противоречий. Но пришли тосафисты и показали, что все противоречия указанного рода вполне устранимы. Они увязали все воедино, сопоставив нужные отрывки и обнаружив определенные закономерности, предполагающие единую интерпретацию для всех понятий и объектов анализа.

Несколько поколений ученых трудились в ешивах Франции и Германии над созданием "дополнений" к Раши. Наше поколение изучает их глубокие мысли, но зачастую не знает их имен. Редакторы объединили всех этих ученых в единый бейт-мидраш (дом учения, академию), выходящий за рамки времени и места и как бы спаявший в единое целое титанический труд нескольких поколений. Когда, много лет спустя после эпохи тосафистов, готовилось первое печатное издание Талмуда, издатели поместили текст собственно Гемары в центре листа, создав вокруг него обрамление: с внутренней стороны, ближе к корешку - комментарий Раши, а с внешней, на краях книги - Тосафот.

Теперь несколько слов о тех авторах, которые объединились под общим названием, о самых знаменитых из них. Первыми тосафистами были зять Раши, Риван (раби Йеуда бар Натан), и его внук Рашбам (раби Шмуэль бен Меир), вставший во главе французских мудрецов после смерти деда. Помимо работы над Тосафот, он дописал незаконченный Раши комментарий к трактату Талмуда "Бава Батра" и составил собственный комментарий на Пятикнижие. В основу последнего положен иной, не такой как у Раши, метод, причем Рашбам утверждал, что его дед в конце жизни сам хотел написать такой же комментарий, но не успел. (Вдаваться в различия между двумя этими подходами мы не будем; этой темы хватит на отдельную работу.)

У Рашбама учился его младший брат, раби Яаков бен Меир (1100-1171). Немногие учащиеся ешив ответят на вопрос: кто такой раби Яаков бен Меир? Его настоящее имя забылось, а вместо него пришло имя, данное великому тосафисту современниками, — рабейну Там, от слова там, цельный, тот, у кого нет недостатков (так Тора называет нашего праотца Яакова — иш там, совершенный человек, праведник). Раби Яаков бен Меир действительно был личностью, полной совершенств, человеком высокой души, праведником самого высокого уровня. Причем сошла эта душа в наш мир в одну из самых тяжелых и трагических для нашего народа эпох - во времена крестовых походов.

Первый крестовый поход разразился в 1097 году, еще при жизни Раши (который умер в 1105 году). По пути в Святую землю крестоносцы почти полностью уничтожили цветущие еврейские общины Рейнской долины — в Вормсе, Майнце, Кельне и многих других городах, где евреи жили веками. История этого трагического времени хорошо изучена и имеет свою обширную литературу, поэтому нам незачем ее пересказывать. Второй крестовый поход произошел при жизни рабейну Тама, и сам он, будучи состоятельным виноторговцем, пострадал от погромщиков: его дочиста ограбили, нанесли пять глубоких ножевых ран и наверняка убили бы, если б рядом чудом не оказался некий рыцарь, который лично знал рабейну Тама и ценил его праведность; рыцарь отбил его от обезумевшей черни и вывел из опасного места. Мудрец был спасен, но не так легко отделались многие другие евреи. Антиеврейские выступления продолжались и после окончания Второго похода. Беды и трагедии сыпались на европейские общины одна за другой. В 1171 году в городе Блуа христианский суд приговорил к сожжению на костре 30 евреев, обвиненных в ритуальном убийстве, и новая волна погромов затопила Францию. Сбывалось в самой страшной форме пророчество Торы (Дварим 28): "Будет твоя жизнь висеть перед тобой на волоске, будешь пребывать в страхе день и ночь, не будет у тебя уверенности в твоей жизни. Утром скажешь: о, настал бы вечер, — а вечером скажешь: о, настало бы утро, — из-за страха в твоем сердце". Ненависть со стороны христианских соседей обернулась для евреев того времени бедой страшнее, чем эпидемия бубонной чумы. Вчера у вас с соседями были прекрасные отношения, а сегодня они, пьянея от собственной безнаказанности, волокут "христопродавцев" на костер или бросают в реку. И грабят, грабят, грабят. Можно было подумать, что мир сошел с ума...

Для людей веры то были дни тяжелых испытаний. Да и как было не поколебаться в вере при виде избранного народа, которого вели на бойню, подобно овцам? Скажите, откуда у наших мудрецов брались душевные силы вести ученые споры в самые трагические моменты — когда крестоносцы подступали с осадой к их городу? Решались самые злободневные вопросы того времени, например: разрешает ли Тора покончить с собой человеку, который опасается, что, не выдержав мучений, он согласится принять крещение? Трудно представить себе уровень такого мужества, но одно ясно: в том, что евреи того поколения смогли выстоять, они во многом были обязаны рабейну Таму. Именно рабейну Там, великий мудрец, на своем личном примере и в своих посланиях учил людей не роптать, не оставлять веры в помощь Всевышнего, уметь идти на самые страшные мучения, — но причину происходящего видеть прежде всего в самих себе, в собственных поступках и недостатках, и главное — продолжать учить Тору в самых невероятных условиях. Ведь цепочка поколений не должна прерваться ни в коем случае!

Проследим цепочку, идущую от рабейну Тама. Первым идет его племянник и ученик — рабейну Ицхак, или, как его звали потомки — Ри Азакен (или просто Ри). В ешиве последнего всегда училось как минимум шестьдесят учеников, и каждый из них знал наизусть по одному из трактатов Талмуда. Это позволяло им, изучая всей ешивой один трактат, прослеживать параллельные места в остальных трактатах, сравнивать, сопоставлять, обнаруживать совпадения и различия в раскрытии каждой темы, каждого закона и положения. Их блестящие и глубокие объяснения сложных мест Талмуда, полученные методом параллельного сопоставления, легли впоследствии в основу Тосафот. Неслучайно, после рабейну Тама, имя "Ри Азакен" по частоте появления в Тосафот стоит на втором месте.

Одним из многочисленных учеников Ри был раби Иеуда Шир Лион (1116-1224), у которого в свою очередь учился рабейну Ихиэль из Парижа. Рабейну Ихиэль вошел в еврейскую историю, прославившись как защитник Талмуда. В 1240 году римский папа Григорий Девятый, доверившись доносам выкреста, некого Николая Донина, приказал конфисковать книги Талмуда, о чем послал циркуляр своему клиру во Францию. Против евреев было выдвинуто обвинение в том, что они, мол, отошли от Моисеевой Торы. Их раввины утверждают, будто получили на Синае Тору не только в письменном виде, но и в устном, и эту Устную Тору они передавали из поколения в поколение, пока не записали ее в своем Талмуде. Так вот, все это вопиющий обман и подлог! Талмуд не имеет ничего общего с первоначальной Торой. Просто таким образом все евреи со временем перешли в новую веру, сочиненную их вождями. И еще: Талмуд, оказывается, полон злобных нападок на христианство! Именно по его вине евреи продолжают упорствовать в своем нежелании признать истинного "спасителя" - Ешу из Назарета. (Ничто не ново под луной — часть этих обвинений, по крайней мере о "Торе раввинов", мы с вами уже слышали. Вы помните — цедуким и караимы?) Послайие папы было католиками принято, что называется, с восторгом: Талмуд конфисковали и до поры сложили на церковных дворах. Вслед за этим объявили о скором заседании публичного высокого суда, на котором должна была решиться судьба "злокозненного" Талмуда.

Представителем от евреев на процессе выступил рабейну Ихиэль из Парижа, построивший искусную линию защиты: не входя в детали, он сумел показать присутствующим, что обвинение — не плод христианского рвения, а месть злобного ренегата, который не верит ни в иудаизм, ни в христианство. Что касается Устного учения, то здесь, как заявил рабейну Ихиэль, законы Торы невозможно выполнять, если нет комментария. Это понимают все, кто хоть чуть-чуть знаком с Писанием. И поскольку иудаизм в христианском мире имеет статус терпимой религии, то не следует подвергать гонениям Талмуд, поскольку именно он и представляет собой обширный и исчерпывающий комментарий к еврейской Торе. Нет в нем никакой новой веры!

Решение суда после блестящей речи уважаемого раввина было отложено. Однако уже через год французское духовенство сумело добиться королевского указа о сожжении "еретической книги". Двадцать четыре воза драгоценных свитков были свезены на площадь перед собором Нотр Дам де-Пари и преданы огню. Ни логика, ни апелляция к здравому смыслу уже не помогли.

Изъятие из общин и уничтожение такого количества книг не могло не нанести тяжелого удара по еврейскому образованию во Франции. С тем большим усердием и рвением продолжали учить Тору в соседней Германии. Во главе немецких мудрецов встал Маарам (рабейну Меир) из Ротенбурга (1215-1293), ученик раби Ихиэля, крупнейший авторитет в области алахи, в основу своих решений всегда ставивший труды тосафистов. Тысячи вопросов направлялись к нему со всех еврейских общин Европы, и на все он находил аргументированные и исчерпывающие ответы.

Но в конце тринадцатого столетия сгустились тучи и над немецким еврейством. Многие, не вынеся налогового бремени и издевательств, бежали из страны. Настал момент, когда Маарам тоже решил покинуть негостеприимную Германию, однако за попытку нелегальной эмиграции был арестован и заточен в крепость. Его арест поразил все еврейство Германии и Франции, которое предприняло лихорадочные усилия по освобождению великого ученого. В ходе переговоров император Рудольф, инициатор всей акции, сообщил, что готов освободить еврейского мудреца за выкуп в двадцать тысяч марок, причем ближайший ученик пленника, уже знакомый нам по предыдущей главе, рабейну Ашер (сокращенно Рош), должен взять на себя функции гаранта. В знак "доброй воли" монарх обещал устроить свидание между учителем и учеником. Рош не представлял себе, каким образом можно собрать такую нереальную сумму, но со всей присущей ему энергией начал действовать. Еще до разговора с Маарамом он разослал послания во все общины с просьбой приступить к сбору денег. Но во время свидания, когда он рассказал учителю о своих усилиях и о сумме выкупа, Маарам вдруг строго приказал ученику немедленно все прекратить, обосновав свое решение тем, что в Талмуде, в трактате Ктубот, говорится о запрете выкупать пленных по завышенной цене, чтобы не поощрять пиратов и разбойников в их бандитском промысле, который может обернуться доходным бизнесом. Никакие уговоры и мольбы не помогли — Маарам отказался от выкупа, и сбор денег был прекращен. Скорее всего, контакты с императором еще некоторое время продолжались. Но кончились они безрезультатно: Маарам так и умер в заключении, успев, правда, перед смертью написать несколько выдающихся работ! Рудольф, не смирившись с потерей денег, потребовал, чтобы Рош как гарант внес всю сумму, и тому ничего не оставалось, как бежать в Испанию (о толедском периоде его жизни мы уже знаем). Впрочем, дело на этом не закончилось. "Обманутый евреями" император отказался выдать тело Маарама для погребения. Только спустя несколько лет, одному богатому еврею удалось, заплатив солидную сумму, выкупить останки Маарама, которые и были захоронены на еврейском кладбище в Вормсе.

Маарам оставил после себя много учеников. От одного из них, раби Ицхака бар Меир, автора книги "Шаарей дура", идет цепочка талмудистов Австрии. Приведем их имена. Ближайшего ученика раби Ицхака звали раби Александр Зуслин, он погиб в погромах 1348 года, вспыхнувших после эпидемии чумы, когда евреев обвинили в отравлении колодцев. У раби Александра учился раби Меир из Вены, впоследствии вставший во главе большой ешивы в австрийской столице. Теперь мы подошли к центральному по важности звену "австрийской" цепочки — самому талантливому из учеников раби Меира, раби Яакову Молину (сокращенно Маариль, 1365-1427), которого по праву называют крупнейшим алахичвским авторитетом всего ашкеназского еврейства той поры.

Мы уже упоминали в предыдущей главе о различии в подходах ашкеназских и сефардских раввинов во всем, что касалось методики принятия алахических решений. Так вот, о Маариле можно сказать, что он прославился как ревностный защитник и хранитель ашкеназских традиций, включая даже самые незначительные обычаи, такие как мелодии праздничных молитв и пр. Кстати, об именах. Внимательный читатель заметил, что аббревиатура многих имен крупных мудрецов той эпохи начинается со слога ма (Маарам, Маариль). Под этими буквами скрыт почетный титул — Морэйну Арав, НАШ УЧИТЕЛЬ, РАВ такой-то. Таким титулом в ашкеназских общинах величали самых выдающихся ученых, алахтеские решения которых признавались достаточно авторитетными для большинства общин...

Возвращаемся к нашей теме. Ашкеназская традиция укрепилась в трудах учеников Маариля. Из их среды назовем двух: Маарай, автор известной книги "Трумат адешен", и раби Яаков Брона (1400-1480). В годы их жизни Германия из некогда гостеприимного для евреев края превратилась в страну-гонительницу. Раби Яаков Брона, старый и почитаемый раввин, крупнейший ученый и великий праведник, был обвинен христианами в ритуальном убийстве и приговорен к смерти. К счастью, вовремя обнаружился настоящий убийца, и мудреца освободили. Выйдя на свободу, он отправился в Прагу. Туда уже давно тянулись многие тысячи уставших от преследований евреев — вместе с семьями и скарбом. Потомки Израиля покидали Германию, то был настоящий исход. Перед беженцами лежал лишь один путь — на восток Европы: в Чехию, Польшу, Литву. Подальше от погромов и гонений.

Так, в самом конце пятнадцатого столетия резко изменилась карта "еврейской" географии. В 1492 году прекратил существование древний центр испанского еврейства. В день Девятого аба, печальную годовщину разрушения Первого и Второго храмов, последние триста тысяч евреев оставили Пиренеи, переселившись в другие страны — Турцию, Италию, Эрец Исраэль. В те же самые годы другой поток переселенцев двинулся из Германии на восток. Разрушение двух традиционных еврейских центров — Испании и Германии — положило конец эпохе (называемой ришоним, первые), которая, начавшись закрытием вавилонских ешив в 1040 году, длилась без малого пять столетий. В начале шестнадцатого века Тора находит себе два новых пристанища — в Эрец Исраэль и в Польско-литовском княжестве.

Глава шестая

ЭПОХА АХРОНИМ

Мудрецов эпохи, завершившейся изгнанием евреев из Испании, в еврейской историографии принято называть ришоним (что означает "первые"), так что вся их эпоха называется эпохой "первых". Ученые следующей эпохи, которая продолжается до сих пор, называются охраним, последние. Смысл этих названий не совсем понятен: почему мудрецов, живших в шестнадцатом веке, принято называть "последними"? После них никого больше не было? И чем мудрецы двенадцатого века заслужили название "первых"? Разве никого не было до них? Трудно ответить на эти вопросы. Так принято. Возможно, мы живем в последний исторический период накануне прихода Машиаха, — дай Б-г... Любопытно, что на "водоразделе" между двумя этими эпохами была открыта Америка, которая, по мнению некоторых авторитетов, должна стать последней остановкой на пути еврейского народа перед его возвращением в Эрец Исраэль. Но все это не более чем догадки и предположения.

Эпоха ришоним (первых) отличалась несколькими особенностями. О них мы уже говорили. В те времена высокий Пиренейский хребет разделял не только два мира — христианский и мусульманский, но и два больших "лагеря" еврейского народа - ашкеназский и сефардский. Каждый из них развивался самостоятельно. В Испании и Северной Африке сефардские мудрецы, наслаждаясь спокойствием и благополучием, трудились над созданием алахических кодексов, основанных на традициях вавилонских гаонов и на анализе текстов Талмуда. В то время как во Франции и Германии условия жизни были намного хуже. Настолько хуже, что ашкеназские евреи были вынуждены бороться за выживание, пребывая под постоянным прессом притеснений, жутких погромов, кровавых крестовых походов, необоснованных наветов, когда власти сжигали Талмуд, чернь грабила, города изгоняли, а церковь глумилась и подстрекала, когда одно за другим прошли изгнания — не из деревни или города, а из целых государств, причем в изгнание уходили десятки тысяч отверженных и обездоленных: в 1248 году — из Германии, в 1290 году — из Англии, в 1306 году — из Франции, в 1348 году снова из Германии, куда, казалось бы, можно было вернуться, но только на время, на время...

И тем не менее, даже в общинах, разбросанных по средневековой христианской Европе, продолжали работать еврейские мудрецы. Их творческая работа, проникнутая духом тосафистов, не останавливалась ни на минуту. И главной ее особенностью было не создание алахических кодексов, а комментирование Талмуда, глубокое и развернутое, с разъяснением всех непонятных мест, с устранением всех возможных противоречий.

Но вот покинули евреи Испанию, начали покидать Францию и Германию. Новая эпоха застала новый, измененный мир. Во-первых, были разрушены старые центры Торы в Западной Европе, а вместо них возникли новые: Польша и Литва в Восточной Европе; Оттоманская империя, включая Эрец Исраэль, на юге. Во-вторых, и это очень важно, обе традиции, сефардская и ашкеназская, соединились. О том, как это произошло, мы и поведем рассказ.

В те знаменательные годы, когда еврейский мир переходил из эпохи "первых" в эпоху "последних", правили этим миром два великих мудреца, два тезки: раби Яаков Полак из Праги и раби Яаков Бей Рав, живший в Цфате (Эрец Исраэль). В предыдущей главе, двигаясь по нашей цепочке поколений, мы дошли до раби Яакова Брона, перебравшегося из Германии в Польшу, и до Маарая, автора сборника "Трумат здешен". Так вот, именно в ешиве Маарая и получили образование два будущих учителя раби Яакова Полака: раби Давид Тевели и раби Яаков Маргалиот.

Как и многие его соплеменники, раби Яаков Полак выбрал убежище в Польше. Там он обосновался всерьез, сделав очень многое для развития Торы. В частности, открыл ешиву, которая со временем стала привлекать к себе молодежь не просто из-за высокого, как теперь говорят, качества преподавания, а благодаря особому методу изучения Талмуда, названному пилпуль и доставлявшему всем, кто его применяет - и учителям, и ученикам -колоссальное интеллектуальное наслаждение.

А что наша цепочка передачи Устной Торы? Лучший из учеников раби Яакова Полака, ставший впоследствии его зятем, раби Шалом Шехна возглавил со временем знаменитую люблинскую ешиву. С именем раби Шалома Шехны связана история создания "Совета четырех земель", представительного органа, объединившего раввинов Великой и Малой Польши, Литвы и Волыни.

"Совет четырех", или - как его называли по-еврейски — Ваад, в первую очередь выполнял функции высшей апелляционной инстанции для раввинских судов всех уровней. Т. е. он был своего рода Высшим раввинским судом указанных стран. Следует обратить внимание на то, что на протяжении столетий почти во всех странах мира — от Вавилонии до Польши и Литвы — евреи пользовались судебной автономией. Даже самые репрессивные режимы предоставляли им право самим решать свои внутренние гражданские дела, вести и разбирать имущественные тяжбы, избирать собственных судей и раввинов. Власть определяла только сумму общих поборов и налогов, которую евреи делили между собой, — и больше ее ничего не интересовало. Лишь в последние двести лет, с рассветом всеобщей эмансипации, озарившим Европу сразу после Великой Французской революции, еврейской автономии пришел конец. Многие "просвещенные" государства — не без давления, конечно, ассимилированных кругов из среды самих евреев — лишили "средневековый раввинский суд" права на легитимность. Так вот, Ваад, о котором мы рассказываем, в то время все еще являлся высшим судебным органом для еврейского населения указанных четырех стран.

Была у него еще одна задача. "Совет четырех земель" поддерживал — материально и морально - всех, кто посвятил себя изучению Торы. Члены Ваада заботились об организации ешив на новых местах, о порядке занятий в них, о сборе денег на их содержание. Со стороны властей не поступало никаких возражений против этой стороны деятельности органа еврейского самоуправления. Как мы только что отметили, главным для властей было регулярное поступление налогов в казну государства. Так Ваад просуществовал почти до конца восемнадцатого столетия. И все двести лет им руководили крупнейшие авторитеты своих поколений.

Преемником рава Шалома Шехны стал его зять и ученик, гениальный раби Моше Исерлес (1530-1573), будущий главный раввин Кракова, известный всему миру под аббревиатурой Рама. При его жизни происходит одно из самых важных событий в поздней истории еврейского народа - выходит в свет кодекс Шульхан-Арух (книга настолько знаменитая и важная, что мы пишем ее название без кавычек, как пишем - Тора, Мишна, Талмуд).

У этого кодекса - сефардское происхождение. Автор Шульхан-Аруха, раби Йосеф Каро, родился в Толедо в 1488 году. После изгнания евреев из Испании перебрался с семьей сначала в Португалию, затем через Египет в Турцию, наконец обосновался в Эрец Исраэль, в Цфате. Еще в Египте он стал учиться у величайшего сефардского раввина того времени раби Яакова Бей Рав. Сам раби Яаков, ученик Кастильского гаона, вынашивал в то время идею возрождения института смихи.

Смиха (буквально "покрытие", "возложение рук") -это акт, при котором авторитетный учитель объявляет ученику, что отныне у того тоже есть право самостоятельно выносить алахические решения любого уровня сложности и ответственности; например, такие как присуждение к штрафам, о которых известно, что не каждый судья может их назначать. Получив стиху, ученик сам становился авторитетным раввином и в свою очередь мог передать смиху своим будущим ученикам. Т. е., как мы видим, передача смихи — процесс преемственности. Долгое время ее передача шла по цепочке поколений, по которой передавались знания Устной Торы. Кто получал знания — тот получал право учить и судить. Первым, "возложившим руки" на своего ученика, был пророк Моше, передавший полномочия великому Йеошуа бин Нун. Тот передал их дальше. Передача смихи не прерывалась до четвертого столетия принятой эры. О катастрофической ситуации, сложившейся в ту эпоху, мы рассказывали в предыдущих главах. Пришла иноземная власть и ополчилась на Тору и ее мудрецов. Одних казнила, других толкнула на эмиграцию. Смиха исчезла - впервые и окончательно. Правда, по мнению Рамбама, теоретически всегда была (и сейчас остается) возможность возобновления передачи смихи, — но только в Святой земле и только с согласия всех ее мудрецов...

Раби Яаков Бей Рав видел, как быстро развивается изучение Торы в Эрец Исраэль, в особенности в Цфате. То был настоящий "взрыв" мудрости и знаний во всех областях иудаизма. Духовная жизнь народа на древней его родине восставала буквально из ничего - как оазис в сухой пустыне после долгих лет отсутствия людей. Евреи возвращались в Святую землю, и с ними возвращалось изучение Торы. В эти годы раби Яаков и пришел к выводу, что созрели условия для практического возобновления смихи. Он обратился к раввинам Эрец Исраэль с призывом поддержать его начинание. Но не все откликнулись на его предложение. В конце концов инициатива угасла - и идея смихи сама собой исчезла, растворилась до лучших времен. Но пока шли обсуждения и споры, раби Яаков успел "возложить руки" на своего лучшего ученика, раби Йосефа Каро, будущего автора Шульхан-Аруха. Так получилось, что составитель самого авторитетного свода законов, принятого со временем всем народом Израиля, был самух, "уполномоченным мудрецом". И с этим согласились многие авторитеты.

Мотивом, побудившим раби Йосефа Каро приступить к работе над составлением кодекса, было желание создать единый и удобный свод законов, своего рода справочник по практической алахе, предназначенный в первую очередь для тех, кто не знаком со всеми тонкостями талмудической диалектики. Главное, чтобы этот кодекс был единодушно принят всеми. Составленные ранее мудрецами Испании великолепные кодексы не удовлетворяли именно этому требованию: они продолжали вызывать оживленные дискуссии, споры и несогласия по поводу многих законов, приведенных в них. Для создания единого и общепринятого свода законов надо было проанализировать мнения всех законоучителей по каждому вопросу в отдельности и выработать некие универсальные критерии разрешения споров. Указанный в Торе принцип "следовать за большинством" хорошо работал только в Санедрине, Верховном еврейском суде прошлых веков, где при установленном числе мудрецов мнение большинства выяснялось голосованием. Но теперь, из-за отсутствия института, подобного Санедрину, нужно было прежде всего решить, кто из авторитетов предыдущих поколений достоин войти в кворум, внутри которого решения будут приниматься уже большинством. Надо было заочно свести вместе мудрецов прошлого — и дать им высказаться. После чего применить принцип "идти за большинством", что позволит раз и навсегда установить общий для всех закон.

Первую задачу — выяснение мнений всех авторитетов — раби Йосеф Каро выполнил, написав обширный труд под названием "Бейт Йосеф", комментарий к книге "Арба турим" (или просто "Тур", о нем мы писали в Четвертой главе) раби Яакова бен Ашер. На страницах этого колоссального комментария сопоставляются не только мнения, но также подробно анализируются все источники и доказательства, приводимые каждой из сторон, каким бы спором они ни были увлечены. Вторую проблему он решил, составив своего рода Санедрин, куда вошли три великих мудреца, признанные всеми, три "столпа закона", представлявшие различные школы алахи. Кворум составили Риф, Рамбам и Рош. Риф - как носитель традиции гаонов, полученной им от рабейну Хананеля. Рамбам - в качестве представителя испанской школы. И Рош - как наиболее видный, по мнению раби Йосефа Каро, представитель ашкеназских мудрецов. Теперь можно было решать спорные вопросы по принципу большинства - два против одного. Впрочем, автор отказался от чисто механического подхода. В некоторых случаях алаха устанавливалась по мнению Рамбама, даже если он оказывался "в меньшинстве". Аналогично, если в общинах Израиля укоренился тот или иной обычай, противоречащий мнению, принятому "по большинству", то предпочтение отдавалось обычаю.

Завершив работу над фундаментальным сборником "Бейт Йосеф", раби Йосеф Каро не успокоился. Он решил написать его сокращенный вариант, чтобы, как мы уже упомянули, им могли пользоваться не только ученики ешив, а любой еврей, которому надо было быстро и легко найти ответ на возникший вопрос. Для этого автор взял из своей большой работы только алогические выводы, опустив все источники, мнения оппонентов и прочий научный аппарат. Назвал он свой новый "облегченный" справочник символически - Шульхан-Арух, что означает "Накрытый стол", за который можно сразу, без подготовки сесть и отведать стоящие на нем блюда. В Шульхан-Арухе сохранено деление "Тура" на четыре части: "Орах хаим", "Йорэ деа", "Эвен аэзер" и "Хошен мишпат".

Если вы помните, мы остановились, ведя "европейскую" цепочку еврейских мудрецов, на знаменитом ученом раби Моше Исерлесе (сокращенно Рама), будущем краковском раввине. Причем покинули мы его в тот момент, когда еврейский мир впервые познакомился с только что вышедшим в свет Шульхан-Арухом. И вот, раби Моше решает написать к этому обширному кодексу подробные примечания. Что подвигло его на этот титанический труд? Автор пишет в предисловии: "Раби Йосеф Каро накрыл стол. Однако блюда, стоящие на нем, не годятся для евреев европейских стран, поскольку в ашкеназских общинах во многих случаях руководствуются законами и обычаями, которые отличаются от установленных раби Йосефом Каро. Автор Шульхан-Аруха следует мнениям Рифа и Рамбама даже в тех случаях, когда остальные авторитеты считают иначе. Поэтому многие его выводы не соответствуют позиции мудрецов, потомками которых мы являемся и чье мнение стало для нас решающим..."

Здесь необходимо пояснить, что Рама имеет в виду ашкеназскую традицию, не застывшую на книге Роша; ведь есть еще алахические труды Маариля и его учеников, которые устанавливали законы в соответствии с выводами тосафистов и их последователей во Франции и Германии. Более половины всех примечаний, сделанных рукой Рама, опираются на принятые в ашкеназских общинах мнения этих авторитетов. Сам Рама назвал свои примечания "Мапа", что означает "Скатерть", которую он расстелил на "Стол" ("Шульхан") раби Йосефа Каро. Вскоре новые издания Шульхан-Аруха с примечаниями Рама, внесенными непосредственно в текст книги и напечатанными курсивом, разошлись по всей Европе. Таким образом, вновь соединились — под одной обложкой — сефардская и ашкеназская традиции. Они соседствуют рядом по сей день, причем современные евреи восточных общин руководствуются выводами раби Йосефа Каро, а ашкеназские евреи знают, что там, где Рама ничего не прибавил, ашкеназская традиция согласна с сефардской, а в тех случаях, когда он счел нужным что-то добавить, следует руководствоваться именно его замечаниями.

Завершая рассказ о Шульхан-Арухе, добавим еще несколько слов о его создателе, раби Йосефе Каро. Выше (см. Четвертую главу, в которой шел разговор о трудах Рамбама) мы цитировали другую его работу - "Кесеф мишне", комментарий на "Яд ахазака". Тогда мы подробно обсудили вопрос, почему после завершения Талмуда больше никто не оспаривал сказанного в нем. Ведь вроде бы "работает" правило, согласно которому — во всем, что касается законов Торы, — последующие поколения не обязаны автоматически принимать решения предыдущих, а могут их пересматривать. Вот как объясняет сложившуюся ситуацию раби Йосеф Каро в своей книге "Кесеф мишне": отказ от дискуссий по поводу решений Талмуда был добровольно принят всеми мудрецами Израиля, признавшими за Талмудом неоспоримый и исключительный авторитет. Другими словами, ученые всех последующих поколений согласились, что они недостаточно компетентны, чтобы спорить с равом Аши и его товарищами, которые, собрав воедино все Устное учение и взвесив каждое мнение древних мудрецов, приняли единодушные решения по каждому вопросу.

Так писал раби Йосеф Каро по поводу Талмуда. Но нечто похожее произошло и с его Шульхан-Арухом, который был принят всем еврейским народом — и сефардами, и ашкеназами (с учетом примечаний Рама). Поэтому мудрецы следующих поколений в большинстве случаев не оспаривают выводы Шульхан-Аруха, а только разъясняют их и детализируют.

Дотошный читатель спросит: для чего разъяснять Шульхан-Арух? Разве он не задуман как свод законов для некомпетентных людей, которые смогут без труда найти в нем ответы на возникающие у них алахические вопросы? Действительно, книга была задумана как "накрытый стол", но таковой она оставалась отнюдь не долгий период времени. Уже через два поколения потребовались комментарии, разъясняющие сложные места в Шульхан-Арухе, потому что ни один самый обширный и полный кодекс не может вместить в себя все частные случаи и ситуации. Всегда остается необходимость разобраться в вечно возникающих деталях каждого конкретного случая. И еще одна причина: условия и образ жизни людей стремительно меняются, следовательно, со временем возникает необходимость на основе Шульхан-Аруха давать ответы на новые вопросы, которые определяются окружающей нас действительностью.

В шестнадцатом и семнадцатом веках пишется целый ряд серьезных и глубоких комментариев к Шульхан-Аруху и другим трудам раби Йосефа Каро. Первым из авторов этих комментариев следует упомянуть ученика Рама, раби Йеошуа Фалька (1555-1614), автора книги "Сефер меират эйнаим" (аббревиатура названия этой книги — Сма — со временем стала именем самого автора). Другой ученик Рама, раби Цви Ирш Шор, известен как учитель крупнейшего ученого следующего поколения — раби Йоэля Сиркиса (1561-1640). Последний составил сборник комментариев к "Арба турим", в котором много полемизирует с трудом раби Йосефа Каро "Бейт Йосеф". Сборник называется "Байт хадаш", сокращенно Бах (название книги тоже перешло к автору, превратившись в его имя). Откройте любое издание "Тура", вы увидите, что две колонки — "Бейт Йосеф" и "Бах" — печатаются на том же листе, что и сам "Тур", но не снизу, а по бокам: "Бейт Йосеф" - ближе к корешку, с "внутренней" стороны, "Бах" -ближе к внешней границе листа.

Про Баха известно, что его приглашали на раввинские должности во многие польские города, в том числе Люблин, Меджибож, Белз, Краков, Брест-Литовск (по-еврейски Бриск). С его пребыванием в Белзе связана одна неприятная, но очень поучительная история. Случилось так, что жена одного из горожан в ночь с пятницы на Субботу почувствовала приближение родов. Срочно понадобился свет, но все свечи — зажженные накануне Субботы — уже догорели. "Где можно достать в ночное время горящую свечу?" — подумал муж и отправился к раввину, решив, что уж он-то наверняка учится ночью, а значит, у него можно одолжить горящую свечку! Каково же было его удивление, когда, приблизившись к дому Баха, он не увидел света ни в одном окне. Вот тебе и раввин! Вместо того чтобы учиться в субботнюю ночь, спит! Не знал незадачливый горожанин, что как раз в эту Субботу свечу в комнате раввина задул ветер, и, поскольку зажигать огонь в Субботу нельзя, Бах, сидя в темноте, учился по памяти — сидел и повторял заученные в молодости страницы Талмуда... Так или иначе роды были приняты, и на следующий день, принимая поздравления с рождением сына, счастливый отец рассказывал о своих ночных похождениях, не забывая отметить, что, представьте себе, у нашего городского раввина в окнах было темно. Горожане заволновались: получается, мы ошиблись, пригласив не того раввина? Взяли на вид ученого человека, а он, оказывается, спит в субботнюю ночь! Сговорились "отцы города" и тут же, на исходе Субботы, не дожидаясь выяснения обстоятельств и даже не поговорив с раввином, послали ему увольнительное письмо. Бах, получив письмо, тоже действовал решительно: без всякого промедления сразу же собрался в путь... Через некоторое время в городе случился пожар, и он сгорел почти дотла. Может, то была случайность, — город как-никак деревянный, пожары случаются часто. А может, и нет. Во всяком случае современники отметили оба эти события...

Став краковским раввином, Бах взял в зятья одного из самых блестящих своих учеников — раби Давида Алеви (1586-1667). Здесь позволим себе отступление и расскажем вкратце о том, как было организовано изучение Торы в Восточной Европе в семнадцатом веке. Рассказ нам пригодится для освещения некоторых чисто биографических моментов из жизни Баха и его зятя.

Учиться еврейских детей отправляли в хедер. В маленьких местечках или городах с небольшим еврейским населением родителям приходилось нанимать частных меламедов, что было значительно дороже, чем в больших городах. Люди, как правило, зарабатывавшие гроши мелкой торговлей, посредничеством или даже арендой постоялых дворов (как известно, власти запрещали евреям заниматься ремеслами), отрывали от себя последний кусок хлеба с тем, чтобы нанять детям учителя. Сослаться на нищету и не нанять учителя им не приходило в голову: в нашем народе даже самые неимущие никогда не могли смириться с мыслью, что их сыновья не получат образования!

Итак, маленьких детей или отдавали в хедер, или нанимали им учителя. С юношами постарше, от 13 до 18 лет, дело обстояло не так просто. Центральных ешив, как в свое время в Вавилонии, не было. Раввины многих городов окружали себя учениками, создавая своего рода небольшие ешивы, причем ученики столовались и ночевали по частным домам членов общины. Приютить ешиботни-ка, а то и двух-трех, считалось делом обычным. Другие нужды старших учеников покрывались за счет дотаций, распределявшихся "Советом четырех земель". Для большинства молодых людей занятия в ешиве заканчивались с женитьбой, поскольку надо было кормить жену и детей. Но самые способные из них продолжали занятия и после женитьбы, так как многие из состоятельных людей хотели взять их зятьями в свои дома. Для этого между женихом и отцом невесты оговаривались особые условия. Например, на протяжении определенного времени будущий тесть обязывался полностью содержать молодую семью, чтобы зять спокойно продолжал свою учебу. По истечении условленного срока молодой человек должен был сам искать себе заработок. Такой договор назывался кест.

Возвращаемся к Баху. Известно, что, когда подошло время выдавать дочь замуж, он, согласно обычаю, обязался полностью содержать своего будущего зятя на время учебы, удовлетворяя все его нужды, включая ежедневный мясной обед (так было записано в их кесте). Однако со временем материальное положение Баха сильно ухудшилось, и зятю стали подавать на обед холодец из куриных лапок и подобные ему блюда, которые лишь с большой натяжкой можно было назвать мясными. Не забываем, что зятем Баха был талантливейший раввин своего поколения, раби Давид Алеви. Так вот, события развивались таким образом, что раби Давид долго терпел такое нарушение договора — а потом взял и подал на своего тестя в суд. И представьте себе, раввинский суд оправдал Баха. Куриные лапки, как он заявил в своем решении, — тоже мясо! Но, несмотря на вынесенный приговор, судьи были поражены наглостью и черствостью молодого ученого. Пусть он талантлив, пусть даже гениален, но как можно выжимать соки из своего обнищавшего тестя, у которого ломаного гроша нет за душой! Бах, надо заметить, тоже один из самых прославленных ученых своего поколения. Один из судей, не выдержав, после суда высказал молодому человеку в лицо все, что он о нем думает. Раби Давиду пришлось оправдываться. "Вы думаете, я не понимаю, — сказал он, — что со стороны это выглядит ужасно? Но что я могу сделать со своим организмом — не поев мяса, я чувствую слабость, и голова у меня не работает. К своему тестю я испытываю только любовь. Поэтому мне не хотелось бы, чтобы он считался виновным в моей слабой учебе. Я хотел, чтобы суд признал, что то, чем меня кормят в его доме, считается мясом! И тогда Бах будет чист и перед людьми, взяв обязательство, и перед Небом"... Дело кончилось мирно, все были удовлетворены ответом. Через некоторое время Бах сумел выхлопотать для своего зятя место раввина в небольшом местечке, и они разъехались. До нас дошло письмо, в котором Бах просит зятя прислать ему четыре злотых, чтобы можно было закончить новый костюм; в старом ходить уже невозможно из-за множества заплат, а закончить новый нет денег...

Вот в каких условиях жили и творили эти люди. Замерзающими от зимней стужи чернилами писали они свои книги, которые и сегодня потрясают читателя блестящей логикой, глубиной анализа и, главное — пылкой любовью к Торе. Голодая, они продолжали учиться и учить. Раби Давид тоже написал книгу - блестящий комментарий на все четыре части Шульхан-Аруха под названием "Турей заав", сокращенно Таз (в дальнейшем это название перешло к автору, превратившись в его имя). Комментарий вызвал настоящую бурю в мире ученых, и вскоре появились сочинения, яростно атаковавшие Таза почти за каждое слово. Наиболее видным из оппонентов был раби Шабтай Акоэн из Вильны (1621-1662), тоже выпустивший свой комментарий на Шульхан-Арух под названием "Сифтей коэн", сокращенно Шах. Оба ученых, Таз и Шах, несмотря на остроту теоретических споров, всю жизнь поддерживали друг с другом самые добрые отношения. В дальнейшем Шах отправился учиться к раби Йеошуа бар Йосеф, автору книги "Магиней Шломо", в которой он защищал Раши от "нападок" тосафистов. Про раби Йеошуа известно, что он учился у раби Йеошуа Фалька, уже упомянутого нами. Завершает плеяду комментаторов Шульхан-Аруха раби Авраам Гомбинер (1637-1683), составивший очень лаконичный сборник толкований к разделу "Орах хаим" под названием "Маген Авраам". Говорят, что, не имея денег на писчую бумагу, он писал на пачках табака. А на них, как известно, не распишешься...

* * *

Начало бурного восемнадцатого века. Мы стоим на его пороге, зная, что именно в этом столетии в мире произошли удивительные перемены, которые изменили лицо всей человеческой цивилизации. Перемены коснулись и жизни евреев. До сих пор народ, носитель Торы, жил в тяжелейших, порой страшных и невыносимых условиях, но его способности к творчеству не иссякали, дух деятельности и активности не покидал его, верность Торе оставалась непоколебимой. Запах пожарищ уничтоженных гетто и местечек наполнял воздух Европы, реки пролитой еврейской крови орошали ее поля, но горело и истекало кровью только тело, а дух на протяжении сотен лет оставался непобежденным. И вот вдруг, накануне нового, восемнадцатого века, что-то с еврейским народом произошло. Оказалось, что он... устал. Молодой и деятельный до сих пор, он неожиданно стал проявлять признаки увядания и старости. Что сломило его, что поколебало его дух? Этой темы хватит для отдельного научного исследования. Наша цель — выяснить цепочку передачи Торы, воссоздать преемственность поколений. Поэтому отметим только важнейшие причины кризиса.

Тяжело жилось евреям в христианской Европе. Лишениям, изгнаниям, наветам и прочим трагедиям не было видно конца. Но евреи как-то привыкли, приспособились. И в такой "спокойной обстановке" они существовали до тех пор, пока на Восточную Европу, куда, как мы помним, со временем перебралась огромная масса еврейских беженцев, не обрушилось страшное восстание украинских казаков. Разразилась поистине национальная катастрофа! До этого крупные польские землевладельцы пользовались для взимания податей с украинских крестьян услугами евреев, которые, не имея других средств к существованию, шли в арендаторы и тем самым навлекали на себя жгучую ненависть украинцев. Когда в 1648 году вспыхнуло восстание Хмельницкого, ярость казаков явилась выражением не столько антипольских, сколько антисемитских настроений. Польские паны укрывались за стенами замков и гарнизонов, поэтому объектами беспощадного уничтожения со стороны восставших холопов стали всем доступные евреи, живущие тут же, в той же усадьбе, рядом с той же деревней. Два года ходили озверевшие банды казаков по Украине, уничтожая на своем пути целые еврейские общины. После короткой передышки с 1650 по 1655 год Хмельницкий вместе с союзной русской армией вторгся в Литву, уничтожая евреев в каждом захваченном городе. Не оставалось ни тех, кто спешил укрыться, ни тех, кто бежал. За эти годы погибло более полумиллиона человек. Треть еврейского населения мира! Восточная Польша и Литва, признанные центры Торы, превратились в пустыню. Мудрецы и ученики убиты, ешивы и синагоги сожжены, общины разрушены.

Но на этом страдания еврейского народа не кончились. Появился лжемессия. Его появление было вполне "естественным": беды и трагедии тех лет были такими большими, что многие современники видели в них "родовые муки", которые, согласно древним пророчествам, должны предвещать скорый приход Машиаха. Человек, провозгласивший себя таким долгожданным Машиахом, объявился в греческом городе Салоники, звали его Шабтай Цви. Посвятив несколько лет серьезному и глубокому изучению тайн Кабалы, он производил на всех, кто с ним общался, впечатление духовной личности, наделенной сверхъестественными способностями. Передавали, что он творил чудеса, собирая вокруг себя толпы восторженных слушателей, доводил людей до экстатического состояния и многое другое... Некоторые раввины отнеслись к сообщениям о его деятельности с великим недоверием, другие поспешили от него отмежеваться, предупреждая евреев о той опасности, которая таилась в приписывании подобному сорту людей имени "спасителя". Но несмотря на их скепсис и предупреждения, огромные массы простого люда с воодушевлением поверили, что час Избавления близок. В Измире и Салониках, Ливорно и Амстердаме, — во многих крупных городах с большим еврейским населением готовились к приходу Машиаха. Постились, молились до изнеможения, продавали недвижимость, готовились к переезду в Землю обетованную. Всерьез поверивший в свою миссию, Шабтай Цви призвал отменить пост Девятого ава, который, как известно, проводится в память о разрушении Иерусалима. Дело дошло до того, что некоторые мудрецы начали сомневаться - не пробил ли, на самом деле, долгожданный час, и стали посылать своих приближенных проверить в личной беседе, действительно ли Шабтай - Машиах. Конец лжемессии был ужасен: турецкие власти, обеспокоенные волнениями среди евреев, арестовали Шабтая; султан потребовал, чтобы тот принял ислам, - и вчерашний "машиах", спасая жизнь, согласился... Трудно передать словами отчаяние, охватившее людей во многих странах. Это была поистине трагедия. Массы евреев, продавшие дома и лавки в ожидании переезда в Святую землю под руководством долгожданного Машиаха, остались буквально ни с чем. Но еще страшнее оказались разбитые надежды, связанные с ожиданием близкого избавления. На многие общины обрушилась страшная болезнь, доныне обходившая деятельное и энергичное еврейское племя стороной, - апатия, потеря смысла в борьбе за существование. Казалось, Сам Всевышний отвернулся от избранного Им народа...

Впрочем, у Шабтая нашлись последователи, верившие в его второе пришествие (такое случается со многими лжемессиями). Главой одной из таких сект, члены которой продолжали верить в покойного кумира, был Яаков Франк. Живя в Польше, он долго морочил головы своим сторонникам, пока наконец не объявил, что с Небес ему приказали креститься - подобно тому как Шабтаю было велено принять ислам, а следовательно, оба эти акта носят характер "божественного приказа". Более того, оказывается, самые фундаментальные идеи Кабалы вполне созвучны с догматами христианства. После таких заявлений он и в самом деле прошел обряд крещения, а с ним окунулись в купель многие из его окружения.

В результате у раввинов зародилась вполне понятная настороженность к преподаванию Кабалы. И до этого было известно, что тайные области Устной Торы предназначены далеко не для всех; скрытое учение требует очень тонкого ума, отточенного на многолетних занятиях диалектикой Талмуда. Неподготовленный человек может ошибиться и сделать ложные выводы, а касаться они будут самых важных основ мировоззрения. Теперь надо быть вдвойне осторожным, чтобы молодые люди не увлекались мистическими знаниями. Ведь это факт, что и Шабтай, и многие его последователи с большим рвением изучали именно Кабалу. Не тайное ли учение помутило их рассудки и привело к столь трагическим последствиям?

Отрицательное отношение к неустойчивым людям, которые решили заниматься изучением Кабалы, не всегда имея для этого достаточную подготовку, переросло у некоторых авторитетов в подозрительность к любому человеку, который не скрывал, что его интересует тайное учение.

От таких подозрений пострадал величайший гений еврейского народа раби Моше Хаим Луцатто, сокращенно Рамхаль (1707-1747). Родился он в Италии. В молодости успешно изучал Талмуд и книги по Кабале. Ему было примерно двадцать лет, когда он начал рассказывать товарищам, что время от времени его посещает Малах Амагид, ангел, раскрывающий ему тайны Торы. В нашем веке люди, наверное, посмеялись бы над такими рассказами, но то, что Рамхаль услышал от ангела, он использовал в своих книгах, которые можно взять с полки, открыть и прочесть! Они, эти книги, и сейчас доступны любому, кто зайдет в еврейский книжный магазин. Их текст поражает мощной глубиной и какой-то нечеловеческой силой проникновения в самые основы мироздания. Так что разговоры об ангеле, скорее всего, были не просто разговорами. Кстати, Рамхаль в своем знакомстве с тем ангелом не был исключением; раби Йосефа Каро тоже посещал Малах Амагид, и великий кодификатор, пунктуально записав все услышанное, издал затем книгу "Магид мейшарим". Книга тоже вполне реальна, она существует и ее читают!

Но еще несколько слов о Рамхале (хотя он и не стоит на "магистральном пути" нашего следования вдоль еврейской истории). Близко знавшие его люди рассказывали о его поистине сверхъестественных возможностях и о тех чудесах, которые при нем происходили. Не удивительно, что многие раввины опасались, что своей деятельностью этот одаренный молодой человек может причинить беды, подобно Шабтаю. Против великого кабалиста началась компания, закончившаяся открытыми гонениями и херемом (своего рода бойкот со стороны общины). Ему было запрещено издавать книги по Кабале! И он этот запрет не нарушил! Переехав в Амстердам, Рамхаль напечатал ряд книг совсем другого рода — не по Кабале. Но то, что у него получилось, по сей день не потеряло своей актуальности: "Месилат ешарим", "Дэрэх Ашем", "Даат твунот". Для многих людей эти сочинения стали настольными книгами.

Однако самые страшные последствия подозрительность руководителей народа, о которой мы ведем разговор, вызвала в немецком городе Альтона. Что там случилось? Пост раввина Альтоны занимал раби Йонатан Айбешиц (1690-1764), известный талмудист и кабалист. Другой крупный ученый, живший в том же городе, раби Яаков Эмден, заподозрил его в тайных симпатиях к шабтианству. В дальнейшем раби Яаков настолько уверился в своих, теперь прямо можно сказать, — беспочвенных подозрениях, что наложил херем на раби Йонатана.

Не раз за долгую историю нашего народа мудрецы конфликтовали друг с другом. Такова была их природа: будучи поборниками истины, мудрецы по сути своей природы нетерпимы к любому проявлению лжи и не боятся вступать в бой, если видят малейшее отклонение от смысла Торы или любую другую опасность для нее. Так было и есть во все времена. Такое происходило, мы знаем, при жизни рабана Гамлиэля в Явне, во времена Рамбама. Но тогда битвы за истинное понимание Торы, как правило, не выходили за стены домов учения. Спорящие мудрецы не обрастали толпами приверженцев, рвущимися в бой и готовыми съесть противника живьем. Взаимное уважение к оппоненту сопровождало все самые жаркие баталии. Но на этот раз получилось иначе: конфликт между мудрецами вышел за пределы ешив и академий и распространился, как огонь, по всем общинам Германии. Немецкое еврейство раскололось на два лагеря — сторонников и противников раби Йонатана. И те, и другие проклинали друг друга, смешивали с грязью, призывали на головы оппонентов самые страшные кары. Враждующие стороны пытались втянуть в конфликт уважаемых раввинов Литвы, требуя от них высказаться прямо и неоднозначно, на чьей стороне они стоят. Короче говоря, происходившее больше напоминало скандальную партийную борьбу, нежели спор между мудрецами.

Говорят, в конце жизни раби Яаков Эмден раскаялся в затеянной им распре, но принесенный вред уже нельзя было устранить. Причем самый большой ущерб миру Торы был нанесен именно тем обстоятельством, что враждовали не ординарные учителя, которые делили между собой славу местечкового масштаба, а два самых признанных авторитета, два гиганта в Торе. Источники доносят до нас, что в глазах молодого поколения немецких евреев резко упал авторитет института раввинов. Ослабло уважение к Торе. И все это происходило в те годы, когда вдруг возникла новая беда, новая угроза сложившимся отношениям в мире Торы - французское Просвещение. Монолитный еврейский народ подвергся столь мощному натиску извне, что надо было срочно укреплять механизм преемственности поколений, основанный на авторитете отцов и учителей Торы. Но именно в этот момент, как видим, в монолите возникла трещина.

Еще не затихла в Германии война между сторонниками раби Яакова Эмдена и раби Йонатана, как судьба нанесла сильнейший удар уже с другой стороны — по евреям Польши. Местные власти давно неодобрительно смотрели на орган еврейского самоуправления - Ваад, "Совет четырех земель". В 1764 году, за восемь лет до раздела Польши, его окончательно распустили. Тем самым была поколеблена материальная база изучения Торы. До сих пор Ваад руководил сбором пожертвований и поддерживал бедные ешивы. Отныне бремя по их содержанию целиком ложилось на жителей городов и местечек. Хотите, чтобы у вас была ешива - устраивайтесь сами! Не удивительно, что многие ешивы закрылись, другие прекратили широкий набор учеников, третьи стали влачить самое жалкое существование. В итоге, резко упал уровень изучения Торы в Польше. Более двухсот лет эта страна являлась признанным центром еврейской учености. Но наступил восемнадцатый век, несущий свободу всем народам Европы, и евреи встали перед новыми проблемами. Итак, Просвещение. Зародившееся в умах французских энциклопедистов как естественный ответ на запросы времени и требующее покончить с последними проявлениями средневековья это движение быстро захватило всю Западную Европу, повсеместно приводя к секуляризации общества, его освобождению от церковного диктата, к открытости и смене общественных приоритетов. Но на мир Торы это движение могло бы и не повлиять, поскольку никакого жуткого "средневековья" наша, еврейская, история не знает. Все время, пока нищая Европа под властью монахов томилась в нищете, бесправии и невежестве, евреи являли собой истинное общество равноправия и учености. У евреев никогда не было неграмотных. У евреев за много лет до возникновения первых европейских университетов уже существовали свои академии (собственно, они были всегда - с самых первых веков национальной истории). Пусть еврейская улица билась в жутких рамках унизительной нищеты, пусть ее одолевали удары властей и наскоки бандитов, но она всегда была полна внутренней свободы. Евреев незачем было "просвещать" заново, они были достаточно просвещены. Чтобы привить им новые идеи Просвещения, надо было сначала привить им болезни, которыми болело нееврейское население, — для того чтобы потом этим Просвещением те болезни можно было лечить.

В еврейском обществе роль Вольтера, распространителя идей Просвещения (по-еврейски аскала, от слова сехель, разум), сыграл Моше Мендельсон. В юношестве он учился Торе, был отмечен многими талантами, но затем, перебравшись в Берлин, увлекся нееврейской философией и, восприняв от своих ученых коллег идеи Просвещения, стал распространять их среди соплеменников. Мендельсон ратовал за аскалу не только ради ознакомления евреев с европейской культурой. Он видел в ней способ избавления от антисемитизма, а это очень важный момент. Либеральные ветры, веявшие из Парижа, позволили впервые поднять вопрос об "эмансипации" евреев Германии, т. е. о даровании им гражданских прав, тех, кстати, прав, которыми они когда-то в древности владели, но которых они были лишены со времен византийского императора Юстиниана, поставившего их вне закона. Мендельсон и его последователи считали, что, разрушив с помощью европейского просвещения стену, отделявшую евреев от неевреев, они сумеют ускорить признание прав за евреями со стороны властей.

"Будь немцем на улице и евреем дома!" — такой лозунг выдвинул Мендельсон. Тогда быть немцем — звучало, что называется, гордо. В дальнейшем лозунг пришлось несколько переиначить. Последователи идей Мендельсона остановились на такой нейтральной форме: "Будь человеком на улице и евреем дома!"

Что означал этот лозунг? Если хочешь, соблюдай заповеди Торы, но в частном порядке, внешне же старайся быть во всем похожим на окружающих тебя граждан нормальной цивилизованной страны. В качестве первого шага подобной стратегии — чтобы приучить евреев быть цивилизованными гражданами — предполагалось привить в их среде чистую немецкую речь вместо "жаргона" (идиш), на котором они говорили. Для этой цели Мендельсон перевел Танах на немецкий. Большего сделать он не успел - умер, но его ученики подхватили знамя из рук учителя и перешли в широкое наступление по всему, как бы мы теперь сказали, культурному фронту. В частности, приняли самое активное участие в начинаниях либерального австрийского монарха Франца Иосифа, который сделал практические шаги к уравнению евреев в правах со всеми. Среди прочего он открыл государственные школы для еврейских детей. В этих общих для всех школах преподавали в основном светские предметы, уделяя всего лишь несколько часов "закону Б-жьему", причем евреи учили Танах по переводу Мендельсона. Понятно, что Талмуд там вообще не открывали, поскольку (кто же этого не знает?) нужен он только раввинам, а воспитанники государственных школ собираются стать учителями, инженерами, бухгалтерами, — кем угодно, только не раввинами.

Представьте, нашлись родители, которые отдавали детей в такие школы, наивно надеясь, что, получив светское образование, те сохранят верность иудаизму, — а заодно, получив профессию, устроятся в жизни. Иудаизм останется дома — в согласии с выдвинутыми лозунгами, а вне дома к образованным евреям будут относиться с таким же уважением, что и к образованным немцам. Антисемитские настроения уйдут в прошлое...

Насчет уничтожения юдофобских настроений в среде немецкой нации мы ничего сказать не можем: история показала, чем все это кончилось. Но не были достигнуты и главные цели просветителей. Они забыли, что без постоянного изучения Торы иудаизм неизбежно хиреет и отмирает. Заповеди превращаются в обузу, подобно цепям на ногах бегуна. Шестьсот тринадцать заповедей Письменной Торы, тысячи постановлений и ограничений Торы Устной — зачем? Чтобы продемонстрировать показную верность древним традициям? Чтобы проявить уважение к необразованным и погрязшим в суевериях родителям?

Надо сказать, духовные вожди немецкого еврейства вовремя рассмотрели опасность. Они принялись предупреждать, что истинная цель аскалы — не сочетание просвещения с Торой, а подмена Торы универсальной европейской культурой. Но их мало кто слушал. Авторитет раввинов давно был подорван громкими внутренними ссорами. Все больше людей, переставших видеть в изучении Торы главную цель жизни, отдавали детей в государственные школы. И результат не замедлил сказаться: из дверей этих школ выходили почти полностью ассимилированные евреи. Сохранять или налаживать связи с миром Торы они уже не хотели. Да и если б даже захотели, ничего бы у них не получилось, так как они оказались по ту сторону языкового барьера: новое поколение говорило на чистом литературном немецком, а ученые талмудисты продолжали пользоваться "жаргоном". Год от года духовный уровень евреев Германии падал все стремительней, ассимиляция росла, стена отчуждения между поколениями становилась все выше и глуше.

Некоторое время круги просвещения надеялись, что, став "немцами на улице", они сумеют преодолеть неприязнь к себе со стороны коренного населения. Годы шли, но ни свободное владение немецким языком, ни университетское образование, ни сшитая по последней моде одежда не помогали: с начала 19 века ненависть к евреям только росла. Некоторые лидеры просвещения стали задумываться: может быть, проблема во второй части лозунга Мендельсона: "быть евреем в доме". Очевидно, сам еврейский образ жизни, слишком выделяющий нас среди окружающих, виной тому, что люди всегда видят в нас чужаков, а поэтому и ненавидят. Вывод напрашивался сам собой: нужно изменить образ жизни, а это означало отказаться от соблюдения заповедей, отдаляющих нас от неевреев: шабат, законы кашрута, брит мила и другие. Оставить только то, что связано с "отправлением культа", иными словами, реформировать иудаизм, превратить Тору жизни в "религию". Такие мысли высказывались вслух, появлялись в только что возникшей еврейской прессе. И вскоре в Германии нашлись общины, решившие наладить новую жизнь, основанную на принципах реформизма. К сожалению, их число росло с каждым днем, в результате даже те, что не собирались порывать связь с еврейской общиной, тем не менее все же отдалялись от Торы.

Новые вожди аскалы, полностью порвавшие с иудаизмом, начинали поглядывать на восток: там, в Российской империи, "унаследовавшей" евреев Польши и Литвы, жили массы темных, затравленных религией соплеменников, забивающих свои головы талмудической ерундой и не отведавших вкуса берлинского просвещения. С начала девятнадцатого века предпринимаются попытки экспортировать аскалу в города Литвы, причем теперь идеи европейского просвещения используются сознательно как вернейшее средство для отвлечения евреев от Торы.

Так создалась новая ситуация. До сих пор, забаррикадировавшись в стенах гетто, еврейский народ успешно отбивал все попытки его уничтожить. Теперь стены гетто падают — и оказывается, что враг не снаружи, а внутри, в самом народе. Но цель у врага все та же: опорочить, умалить, уничтожить Тору, оторвать от нее евреев, превратить их в простых людей, "таких как все". Нужно было срочно перестраивать силы, для того чтобы зажженный на Синае факел не погас, для того чтобы эстафета поколений продолжалась.

Наши мудрецы утверждают, что один из способов, каким Всевышний управляет нашим миром, таков: лекарство появляется раньше болезни. Т. е. то, что спасает от беды, появляется раньше самой беды. Беда еще не появилась, а у нас уже есть от нее лекарство. Например, как мы помним по книге Эстер, прежде чем злодей Аман утвердился на самом верху власти, откуда он планировал уничтожение еврейского народа, - Эстер уже была взята в дом царя Ахашвероша. Сначала Эстер, будущая спасительница от козней Амана, — и только потом Аман!

Так случилось и на этот раз. Чтобы выстоять в новых условиях, требовалось новое оружие. И задолго до распространения аскалы это новое оружие начали готовить в трех разных местах Европы: Литве, Галиции и Венгрии.

"На трех опорах стоит мир, — учат наши мудрецы в трактате Авот, — на Торе, служении Всевышнему и благодеянии". Эти три опоры, без которых мир давно бы обрушился, соответствуют трем видам человеческой деятельности: мышлению, эмоциям и физическим действиям. Изучение Торы заключается в работе мысли. Служение Б-гу с трепетом и любовью требует очищения сердца. Благодеяние — это конкретная помощь нуждающимся людям, как моральная, так и материальная. Так вот, в высшей степени любопытно, что новые центры Торы развивались в восемнадцатом веке именно в этих трех направлениях.

Возникшее в Литве мощное движение ешив нового толка подняло изучение Торы на небывалую высоту. В Галиции возник и расцвел хасидизм, из всех заповедей ставящий на первое место служение Б-гу всеми силами души и сердца. В Венгрии раби Моше Софер (известный как Хатам Софер) возглавил борьбу внутри еврейских общин против самых первых попыток эмансипированных евреев реформировать иудаизм. Что Хатам Софер делал? Главным образом он стремился помешать реформаторам завладеть общинными еврейскими институтами. Когда это не удалось и окрыленные первыми успехами поборники "еврейской реформы" захватили ключевые посты во многих общинах, а заодно добрались и до общинных касс, Хатам Софер и его ученики в Венгрии и Германии не побоялись пойти на открытый раскол с ними и организовали свои отдельные общины, в которых все общественные нужды — здравоохранение, благотворительность,

то же образование, но уже чисто еврейское, — удовлетворялись в соответствии с законами Торы...

Здесь нам придется сузить тему. Для описания цепочек поколений каждого из этих направлений в нашей книге не хватит места. Поэтому остановимся на "литовском" звене нашей цепочки.

Вы спросите, почему на литовском, а не, скажем, на хасидском? Вопрос вполне уместный — хотя бы потому, что руководители хасидских общин ни в чем не уступали "литовским" ученым, о которых сейчас пойдет речь. Мы вообще стараемся не составлять "рейтинга" мудрецов и праведников последних столетий. Дело здесь в другом.

Хасидское движение можно уподобить широкой дельте большой реки, где нет одного ярко выраженного русла. И все "рукава" этой дельты исходят из одного источника, от одного человека, положившего начало хасидизму, — от Бааль Шем-Това. А раз так, то какому из этих "рукавов" отдать предпочтение?

В отличие от Галиции и Подолии, вотчин хасидского движения, в Литве и Белоруссии за последние два столетия четко прослеживается центральная, магистральная цепочка. Усилиями нескольких поколений учеников Виленского гаона был создан центральный бейт-мидраш, объединивший сотни ученых и передававший единую традицию исследования Торы от учителей к ученикам. У хасидов подобного центра не было.

И еще. В этой книге мы поставили перед собой задачу проследить, как Тора пришла от Синая К НАМ. К нам — это значит к автору и к тем, кто читает его книгу. А автор учился в ешиве "литовского направления" у рава Элиэзера Кугеля, руководителя ешивы "Швут Ами", залы которой по сей день регулярно наполняются десятками молодых евреев из бывшего Советского Союза. В свою очередь, наставником раби Элиэзера Кугеля был брестский раввин, учитель и мудрец, раби Ицхак Зеев Соловейчик, больше известный под именем Брискер Ров (Раввин из Бреста). Тот воспитывался у своего отца, раби Хаима Соловейчика, в пору молодости учившегося в Во-ложинской ешиве, самой прославленной из всех литовских ешив. Вот почему в заключительной главе нашей книги мы подробно остановимся на цепочке литовских мудрецов.

Глава седьмая

ЛИТОВСКИЕ ЕШИВЫ

К замечательной плеяде мудрецов, комментарии которых на Шульхан-Арух признаны настолько глубокими, что всегда печатаются вместе с основным текстом кодекса, принадлежал и раби Моше Равкаш. Кто был его учителем, до нас не дошло, зато точно известно, что жил он в Вильне и многому научился у своего старшего друга, раби Шабтая Акоэна (Шах). Цепочка поколений, которая шла к Шаху, восходит через автора "Магиней Шломо" и раби Йеошуа Фалька к самому Рама — раби Моше Исерлесу. (Обо всех них разговор шел в предыдущей главе.)

В 1655 году, будучи еще молодым, раби Моше Равкаш бежал — вместе с Шахом — из Вильны от казаков Хмельницкого и с одним посохом в руках пришел в Амстердам. Через некоторое время он издал там книгу "Бэер агола", в которой привел талмудические источники для каждого параграфа в Шульхан-Арухе. Книга маленькая, но очень полезная и нужная всем, кто открывает Шульхан-Арух не просто для того, чтобы выяснить алаху по тому или иному случаю, а серьезно изучает этот кодекс. Говоря современным языком, раби Моше Равкаш написал справочник-приложение к кодексу законов.

После подавления казацкой смуты и окончания военных действий он, уже в качестве признанного авторитета, возвратился со своей семьей в Вильну, где еще долгие годы воспитывал детей и внуков, обучая их Торе. Его внук, раби Иссахар Бер, обучив своего сына, раби Шломо Залмана, нашел ему невесту из уважаемой и ученой семьи, достойную правнука автора "Бэер агола". В 1720 году У молодой четы родился сын, которому нарекли имя Элияу и который со временем вошел в историю как один из самых величайших мудрецов. Причем мировую славу он приобрел не под своим первоначальным именем — раби Элияу бен Шломо Залман, его практически так никто не называет, а как Виленский Гаон (гаон — по-еврейски "гений"), или сокращенно Агра (Агаон раби Элияу), Агра из Вильны. Впрочем, еще чаще его называют одним именем — просто Гаон.

Биографы великих людей любят писать в своих монографиях, как их герои с детства поражали всех окружающих своими незаурядными талантами. Дескать, сразу прославился как вундеркинд и вот чего достиг к концу жизни. Но сказать о Виленском Гаоне, что он был вундеркиндом и всех поражал талантами и способностями, значит ничего не сказать. Слова вундеркинд, талант, незаурядная личность по отношению к нему слишком слабы и расплывчаты. Судите сами: в возрасте трех лет, когда все еврейские мальчики начинают ходить в хедер, он уже наизусть и досконально знал все Пятикнижие, так что делать в хедере ему было нечего. Его отец, раби Шломо Залман, человек в высшей степени знающий и образованный, вынужден был сам обучать его дома. Наконец, ему подыскали достойного учителя, автора комментария на Иерусалимский Талмуд "Пней Моше". Но и у того мальчик задержался не надолго. Ему исполнилось восемь, когда учитель отослал его домой, заявив, что ему нечему обучать гениального ребенка. В девять лет Элияу занялся Кабалой. С тех пор он учился самостоятельно, а наставников находил на страницах известных нам трудов: Шах, "Бэер агола", Таз и "Маген Авраам".

Способности у него были поистине нечеловеческие. Однако незаурядные качества (талант или даже гениальность), если они даны от рождения, еще не все. Кто не знаком с таким явлением, когда талантливый человек, которому все дается на лету, начинает учиться или работать, применяя свой интеллект в пол-силы? Зачем стараться, думает он, если я и без того первый в классе, институте или лаборатории? И наоборот, очень часто человек, лишенный выдающихся способностей, но понимающий необходимость овладения материалом, день и ночь бьется над ним, пока не начинает удивлять окружающих своими успехами.

Талант без трудолюбия - ничто. Но в том-то и дело, что даже трудолюбие и усидчивость Гаона поражают нас своим неправдоподобием. С годами он выработал свой особый режим, который можно охарактеризовать двумя словами — полное уединение. Ставни на окнах всегда были плотно закрыты. Учеба шла непрерывно, практически без перерывов на сон и обед. Отдыху уделялось не больше двух часов в сутки: час на сон днем и час на сон ночью. Но и во сне его губы продолжали шевелиться, свидетельствуя о том, что, пока тело отдыхает, бесподобный мозг не перестает работать, снова и снова перерабатывая материал, прочитанный наяву. Каждую минуту, не использованную на изучение Торы, Гаон заносил в специальный блокнот. И накануне Судного дня, Йом Кипура, заливаясь слезами, великий праведник подводил ежегодный итог потерянному времени. Его сын передает, что никогда этот итог не превышал трех часов в год. Три часа в год! Кто из людей мог так учиться?

То не был фанатизм или особого рода сумасшествие. То было глубокое осознание истины, той самой, о которой раби Акива сказал: для еврея Тора — такая же живительная среда, что и вода для рыбы. Другими словами, Тора для нас — сама жизнь. И как обычный человек страшится смерти, небытия, так и Виленский Гаон НЕ ХОТЕЛ существовать без Торы. Он не мог ни на минуту оторваться от жизни. '

Гаон учился. Но КАК! Знания давались ему с легкостью, однако сидел он над каждой строчкой часами — словно с трудом ее понимает. В результате, любая тема постигалась им с удивительной глубиной. Если он не находил приемлемого для себя ответа на какой-нибудь вопрос, покой покидал его. Случалось, что в поисках объяснения трудного места в тексте он не ел по несколько суток. И лишь найдя объяснение, вновь возвращался к обычному состоянию, когда человек способен ощущать голод.

Неудивительно, что при таких способностях, целеустремленности и при таком режиме жизни Агра превзошел не только всех ученых своего поколения, но и многих прославленных мудрецов прошлого.

Весь Талмуд, Кабалу, сборники по алахе - эти и многие другие книги, тысячи томов, он знал не просто наизусть: однажды войдя в его память, каждая из них продолжала стоять перед его мысленным взором, так что он мог процитировать ее в прямом порядке и обратном, с пропусками и по диагонали, снизу вверх и сквозь страницу. Именно сквозь страницу, потому что в молодости, как рассказывают, он с легкостью справлялся с таким заданием: ему называли некое слово на определенной странице конкретного трактата, не открывая этой страницы, потом предлагали мысленно проткнуть иголкой первую, предположим, букву названного слова и спрашивали, через какие буквы будет проходить эта иголка на других страницах. Впрочем, после Гаона такой игрой забавлялись ученики литовских ешив во многих поколениях; если потренироваться, здесь нет ничего сложного — работает одна "фотографическая" память. Вот если бы заставить одновременно работать еще и аналитические отделы мозга! Представьте себе, Агра справлялся и с этим. Например, с такой задачей: надо ответить, сколько раз упомянуто то или иное правило в данном трактате. Ученики говорили, что книги буквально "начертаны в его сердце". Все книги на всех страницах одновременно! Про сердце неизвестно, но его память работала как самый совершенный компьютер нашего века - с той разницей, что, в отличие от компьютера, он отвечал почти моментально...

Были ему знакомы и светские науки, главным образом те, что помогают более глубокому пониманию Торы: математика, естествознание, астрономия, медицина, теория музыки. Непонятно, когда он успел все это выучить, поскольку каждую минуту использовал для изучения Торы.

Все, что мы читаем о нем в воспоминаниях современников, переходит грань возможного. А ведь разговор идет не о двух-трех восторженных очевидцах. Личность Гаона, которая возникает перед нами во время чтения этих воспоминаний, поражает читателя своей немыслимой грандиозностью. Первая реакция - не может быть! Надо или признать все рассказы о Гаоне откровенными баснями, или прямо заявить, что он был сверхчеловеком. И то, и другое, согласитесь, трудно.

Так или иначе, его слава росла изо дня в день буквально после каждой встречи с новым человеком. Но вот что любопытно — и слава, и известность были как раз теми вещами, которых он больше всего избегал. Они ему мешали. Мешали не только работе, но — и его душе. Поиск уважения, тщеславие, чувство собственной значимости — все то, что может привести к гордости, вернее, к тому, что раньше по-русски называлось гордыней, а на иврите зовется гаава, все это было чуждо Гаону, и он приложил много труда, чтобы искоренить в себе самые малые ростки этих качеств. Это очень важный момент: Агра не просто родился скромным и был таким по природе, но много РАБОТАЛ над собой, чтобы быть скромным! Он никогда не принимал никакой раввинской должности. Больше того, годами разъезжая по еврейским общинам, никогда не объявлял о себе открыто. Когда в годы скитаний при нем заводили ученый разговор, Агра молчал, делая вид, что не понимает, о чем спорят ученые мужи. Чтобы - не дай Б-г - не обмолвиться и не выдать свои знания, после чего настанет неминуемое разоблачение!

И еще о его скромности. Скромности запросов. Всю свою жизнь он довольствовался самой скудной пищей: два куска хлеба утром и два куска вечером, запиваемые водой, — таким был дневной рацион. Его семья жила на минимальное пособие, которое виленская община выделила ему, чтобы он мог заниматься, не думая о заработке. Был период, когда они голодали. Как-то выяснилось, что на протяжении нескольких лет кассир общины присваивал деньги, предназначенные для семьи Агра, но мудрец, как всегда, молчал. Только смертельно заболев, кассир сознался в воровстве.

Все признают: личность Гаона, высоко стоявшего над всем поколением, и его неисчерпаемая духовная сила оказали сильнейшее влияние на литовское еврейство. Пример великого ученого вдохновлял многих молодых людей. Особенно тех, кто, обладая сильной натурой, стремился к вершинам познания Торы и праведности. Одним из таких людей, вдохновленных Гаоном, был раби Хаим из Воложина (1749-1821), ставший его ближайшим учеником.

Многому научился раби Хаим у своего великого учителя, но главные уроки, которые он постиг, - это глубина анализа и необходимость постоянного напряжения всех сил для постижения Торы. Гаон как-то сказал ему: если однажды Небеса захотят раскрыть тебе тайны Торы — не соглашайся; то, что получено без труда, стоит немного, включая и знание самого сокровенного и высокого порядка. (Здесь содержится скрытый намек на того Малаха Амагида, о котором, если вы помните, разговор шел в предыдущей главе; этот ангел приходил к какому-то выдающемуся человеку и передавал ему сокровенные тайны Торы, так что оставалось только записать их в виде книги. Теперь мы видим, что Гаон был категорически против такого получения Торы.)

У Агра научился раби Хаим заботе о ближнем и любви к народу Израиля, положение которого в те времена было поистине отчаянным. Мы уже знаем, что к тому времени был упразднен "Совет четырех земель". В первую очередь это сказалось на сшивах, лишившихся единственной финансовой поддержки. Мудрецы, служившие раввинами в различных городах, готовы были обучать юношество, но у них не было средств на содержание учеников. Нищенской раввинской зарплаты не хватало им на пропитание собственных домочадцев. Некоторым известным раввинам удавалось внести пункт о содержании ешивы в договор, который они заключали с приглашавшей их общиной. Практически этот пункт гласил, что члены общины обязывались кормить определенное количество учеников, распределяя их между собой. Не все семьи могли позволить себе каждый день приглашать к столу еще одного едока, поэтому кормили по очереди: ученик знал, что в воскресенье он обедает в одной семье, в понедельник — в другой, и так всю неделю. О завтраках и ужинах в договорах ничего не говорилось. Впрочем, учеников терзал не столько физический голод, сколько неприятное чувство униженности, ощущаемое всяким, кто столуется по чужим домам. Понятно, что сильных духом это не могло сломить, они понимали, что люди принимают их с искренним желанием помочь, а сами они были готовы претерпеть и большие неудобства, лишь бы продолжать учебу. Но в массах рвение к занятиям ослабело, уровень учебы в литовских и польских губерниях России заметно упал.

Раби Хаим долго размышлял о том, что надо предпринять для исправления создавшегося положения. Постепенно у него созрел план создания одной центральной ешивы, которая будет содержаться на пожертвования, собираемые со всего народа, а не на средства местных жителей. В нее съедутся лучшие молодые еврейские умы, которые посвятят себя только Торе, не заботясь о жилье и пропитании. Сама ешива предоставит им общежитие и стол. Конечно, стоить это будет не дешево, так что придется поработать над сбором средств. Но лишь имея подобную ешиву, можно достичь резкого подъема уровня изучения Торы. В центр можно пригласить прекрасных педагогов, и тогда у учеников маленьких ешив появится мощный стимул для учебы, поскольку они тоже захотят попасть в центральную ешиву.

Гаон одобрил план своего ученика, и тот приступил к созданию центральной ешивы в Воложине, своем родном городе. Надо было собрать большую первоначальную сумму, обзавестись зданием, наладить бесперебойный сбор средств для поддержания ешивы, набрать преподавателей и первый состав учеников. Задачи и проблемы со временем только множились, но организаторы преодолевали их одну за другой. И вот, уже после смерти Гаона, Воложинская ешива, наконец, открыла свои двери и очень быстро, как и ожидалось, превратилась в мировой центр изучения Торы, куда начали стекаться лучшие ученики.

Раби Хаима Воложинского на посту главы ешивы сменил его сын раби Ицеле (раби Ицхак), воспитавший затем таких видных ученых как иерусалимский раввин раби Шмуэль Салант и раби Йосеф Дов Соловейчик (1820-1892), автор глубокого труда "Бейт Алеви".

При ешиве, в доме раби Ицеле, в одной с ним семье, жил его зять, раби Нафтали Цви Йеуда Берлин (1817-1893), сокращенно — Анецив. Рассказывают, что в течение двадцати лет он учился, почти не выходя из комнаты и не встречаясь с людьми. Тесть, ушедший с головой в нужды ешивы и всего народа, долгое время даже не ведал, чем занят его зять, поскольку скромный молодой человек не спешил демонстрировать свои достижения в учебе, но вообще предпочитал молчать. И лишь случайно обнаружив его переписку с крупнейшими раввинами поколения, раби Ицеле понял, какой необыкновенный талант скрывается в его доме. Не раздумывая, он велел зятю начать вести уроки в ешиве наравне с известнейшим ученым того поколения, раби Йосефом Довом Соловейчиком.

После смерти раби Ицеле ученики Воложинской ешивы разделились на два лагеря: одни требовали, чтобы во главе ешивы встал Анецив, другие предпочитали руководство рава Соловейчика. Арбитраж из четырех старейших раввинов Литвы принял решение в пользу Анецива. Стоит отметить, что в результате "соперничества" никакой личной вражды между этими двумя людьми, очень разными по темпераменту и по манере вести урок, не возникло. И доказательство можно найти хотя бы в том, что сын рава Соловейчика женился на внучке Анецива.

Почти сорок лет руководил Анецив прославленной Воложинской ешивой, поддерживая в ней жаркий огонь Торы. Наша метафора, сравнивающая изучение Торы с огнем, неслучайна: до нас дошла фраза, написанная одним из еврейских литераторов прошлого века после посещения им Воложина. Вот она: "Главным чудом, которое я здесь увидел, было то, что в зимние морозы ешива тратит очень мало денег на дрова для печей, поскольку в ее стенах жарко и без дров..."

Через несколько лет после того как Анецива избрали главой Воложинской ешивы, рав Йосеф Дов Соловейчик был приглашен на место главного раввина Бреста, города с большим еврейским населением (он еще известен как Брест-Литовск, по-еврейски Бриск де-Лита). Там он воспитывал своего сына Хаима. Когда тот подрос, раби Йосеф Дов послал его в Воложин, где одаренный юноша сразу же выдвинулся в первые ряды самых способных учеников. Вскоре он женился на внучке Анецива и, поселившись рядом с ешивой, продолжал занятия с удвоенной энергией.

Рассказывают, что как-то между молодым раби Хаимом Соловейчиком и Анецивом разгорелся спор по поводу сложного алахического вопроса. Проспорив до позднего вечера, они разошлись. Под утро раби Хаима разбудил стук в окно; пришли с сообщением, что глава ешивы просит срочно к нему зайти. Анецив сидел за столом над горой раскрытых книг в комнате, где они расстались за полночь. "Нашел! — радостно провозгласил он, увидев зятя. — Вот доказательства моей правоты! Сейчас я тебе все объясню". "Простите, ребе, — произнес раби Хаим, протирая глаза, — после сна я еще не успел произнести благословение на учение Торы. Подождите, я его скажу и затем выслушаю ваше объяснение". Анецив изумился: "Ты спал?! Ты, которого прочат в руководители будущего поколения, спал, когда на дворе уже пятый час утра?.."

Анецив не преувеличивал — все действительно прочили раби Хаиму великое будущее, поскольку тот обладал таким острым и изощренным аналитическим умом, что для него, казалось, не существовало неразрешимых проблем. Пролистав первые десять страниц любой книги, он мог сказать, к каким выводам придет ее автор в конце. Поняв логику рассуждений, он без труда продолжал ход авторской мысли, добираясь иногда до результатов более глубоких, нежели у автора, поскольку тот остановился на полпути.

Во главу угла раби Хаим всегда ставил только одно — бескомпромиссный поиск истины. Каждое положение закона препарировалось им до мельчайших элементов — для того чтобы можно было докопаться до самого сокровенного внутреннего смысла. Уже в молодые годы он выработал свой собственный метод исследования Талмуда, начисто отказавшись от построения красивых теоретических конструкций без прочного фундамента. Особо любил раби Хаим использовать прием разделения похожих друг на друга понятий, которые с точки зрения обычного "здравого смысла" ничем не отличимы одно от другого. Тонкий анализ помогает расчленить их, отделить друг от друга, выявляя тем самым новые аспекты — а значит, и новое содержание — давно известного закона, оперирующего этими понятиями.

Приведем пример его метода, который работал даже на бытовом уровне. Когда рав Хаим, через много лет после описываемых событий, стал раввином в Бриске (Бресте), заменив на этом посту своего отца, один из жителей города пришел к нему с жалобой. Жаловался он на городскую похоронную бригаду (хевра кадиша). Оказалось, что у этого еврея умер отец, но похоронили его после какого-то богача, несмотря на то, что отец умер раньше. Раби Хаим выслушал жалобу, взял с полки том Рамбама и, пролистав несколько страниц, сказал: "Я сделаю им выговор, они поступили неправильно. Но у тебя не может быть к ним претензий. Поэтому они не обязаны перед тобой извиняться". Присутствовавший при этом ученик удивленно поднял брови: если поступили неправильно — то почему не обязаны извиняться? Раби Хаим объяснил: "Смотри, мы знаем, что есть такая обязанность — хоронить первым того, кто умер раньше. Но откуда она происходит? Одно из двух. Либо это общий принцип - "не проходи мимо заповеди", т. е. сначала надо выполнять ту заповедь, которая пришла к тебе первой, и только потом браться за другую. И так следует поступать со всеми заповедями, в том числе с погребением умерших. Либо это частный закон, касающийся уважительного отношения к умершим и запрещающий медлить с их погребением. В таком случае похоронная команда, согрешив перед умершим и его родственниками, обязана просить прощение у последних. Но если это общий принцип всей Торы, то они согрешили против алахи, а не против определенных людей. Теперь я открываю Рамбама и вижу, что в главе о законах погребения он не говорит об обязанности первым хоронить того, кто умер раньше. Следовательно, перед нами общий принцип, который не надо приводить в каждом конкретном случае. Поэтому, как городской раввин, я должен отчитать работников кладбища за оплошность в алахе, но они не обязаны просить прощение у сына покойного, так как согрешили только против Всевышнего". В этом простом рассказе раскрывается методика раби Хаима: препарировать любой закон до его элементарных основ, устанавливая различия между разными компонентами. Видна и глубина анализа, позволявшая ему делать выводы не только из того, что сказано Рамбамом, но и из того, что им не сказано.

И еще одним качеством обладал метод раби Хаима Соловейчика. Он давал ни с чем не сравнимое интеллектуальное наслаждение ученикам, которые чувствовали себя как бы присутствующими при рождении ИСТИНЫ. Всего несколько минут назад она казалась им скрытой за семью печатями. Но вот пришел учитель и сдернул с нее покрывало, теперь она проста и доступна, так что даже непонятно, почему они сами ее не нашли. Ощущение праздника при обнаружении истины делало уроки раби Хаима в Воложине необычайно привлекательными. В такой атмосфере ешива жила от урока к уроку.

Но настало время кончиться и этому празднику. Над Воложинской ешивой сгустились тучи. Сторонники аскалы (светского просвещения) давно смотрели на нее как на главного противника своих идей, оплот старого архаичного иудаизма, который стоит на их пути, как ветхий, обросший мохом утес. Надо было сделать что-то решительное, чтобы преодолеть преграду, чтобы раз и навсегда закрыть эту ешиву и не дать подняться другим. По их наущению царская администрация потребовала от руководства ешивы ввести светские занятия в программу обучения. В первую очередь это касалось русского языка: элементарный курс объемом в несколько часов в неделю, — было бы о чем говорить! Ссылались они при этом на указ Министерства народного просвещения, обязующий ввести преподавание русского языка во все учебные заведения Российской империи.

Указ был получен. Но глава Воложинской ешивы Анецив не спешил его выполнять — по той простой причине, что весь смысл его ешивы как раз и заключался в том, чтобы ученик мог целиком погрузиться в море Талмуда, ни на минуту не отвлекаясь от сосредоточенной и напряженной учебы. Только таким образом можно вырастить настоящих мудрецов. При такой целенаправленной установке понятно, что даже несколько часов русского языка в неделю ломают всю систему, задуманную ее основателем.

Так или иначе, после долгих уговоров, объяснений и проволочек в 1892 году указом генерал-губернатора ешива была закрыта. Через несколько дней Анецив собрал в Вильне съезд раввинов, чтобы решить, как быть: пойти с повинной, согласившись на все требования, и тем самым сохранить ешиву — или оставить все как есть. Все понимали, что в каждом решении таится своя опасность для мира Торы.

Дело усугублялось тем, что за годы существования Воложинской ешивы остальные центры Торы в Литве ослабели, потому что Воложин отовсюду собирал лучшие умы. Других ешив на таком высоком уровне просто не было. Что будет теперь, если не станет и Воложинской ешивы?

Некоторые из присутствующих на совещании склонялись к компромиссу, считая, что стоит пожертвовать несколькими часами в неделю для того, чтобы спасти изучение Торы. Спасти хоть что-то. Однако раби Йосеф Дов Соловейчик, в прошлом один из руководителей ешивы, а ныне брестский раввин, встал во весь рост и со слезами на глазах сказал: "Не наша с вами забота думать о том, что будет с Торой. Наша забота сохранить ее в чистоте, в том виде, каком мы ее получили — незамутненную и без примесей. Вы спрашиваете, что будет с Торой? Тот, Кто дал ее, позаботится о ней! А мы свое дело сделали!" Так и было решено. Последовало объявление, что Воложинская ешива закрыта.

Однако, как часто бывает в жизни, событие, которое еще вчера выглядело в глазах большинства предвестником неминуемой трагедии, сегодня вдруг оборачивается новым возрождением. По крайней мере так случилось с закрытием центральной ешивы. Результат был неожидан: вдруг на ровном месте начали открываться десятки маленьких ешив с высоким уровнем преподавания. Подобное можно сравнить с плодоносящим деревом, у которого молнией срезало вершину. Казалось, теперь оно засохнет и погибнет, - но смотрите, вдруг на нем принимаются бурно расти боковые ветви, обновляя дерево и увеличивая урожай. Так случилось и здесь. Сильные ешивы в самый короткий срок появились по всей Литве и Белоруссии: в местечке Мир (запад Минской губернии; она, впрочем, возникла несколько раньше), в Слободке (пригород Ковно, он же Каунас), в Поневежисе, в Тельце (Тельшяй), в Гродно, Слуцке, Барановичах, Радине (Радунь, недалеко от Вильны).

Тора не пострадала от закрытия Воложинской ешивы. Однако ее руководитель, Анецив, не перенес удара: меньше чем через год после закрытия он умер в Варшаве по дороге в Эрец Исраэль, куда давно мечтал переехать. Вскоре скончался и рав Йосеф Дов Соловейчик, главный брестский раввин. На его место пригласили раби Хаима, его сына, успешно учившегося как у отца, так и у Анецива. Рав Хаим Соловейчик становится одним из лидеров поколения.

На посту брестского раввина в полной мере раскрылась его замечательная и неординарная личность. Современники обнаружили, что рав Хаим, о котором все говорили не иначе, как о великом гении логики и анализа, оказывается, не в меньшей степени является гением доброты и любви к людям. Его всегда можно было застать дома сидящим с группой близких учеников за круглым столом. Раби Хаим предпочитал именно круглый стол, чтобы не сидеть во главе стола и не создавать дистанции между собой и посетителями. А посетителей к нему приходило великое множество. Не закрывая книги и не прекращая учить Талмуд, он выслушивал всех, кто шел к нему за советом или с жалобой, с трудным вопросом по Гемаре или с просьбой по конкретному вопросу. Один оплакивал свою горькую судьбу, другой просил рава принять некоторую сумму для раздачи бедным, третий прибыл издалека, чтобы взглянуть на прославленного мудреца и выслушать урок Торы из его уст. И всем он помогал — словом и делом, уроком и деньгами, советом и поддержкой. Помогал как мог, никто не уходил от него разочарованным. Рассказывают, что "деньги жгли его карман", — те деньги, что он получал на своем раввинском посту, и те, что приносили состоятельные люди. Он все раздавал нуждающимся, не думая ни минуты о собственной семье. Комната раби Хаима была полна народа. Даже кухня не пустовала — в ней всегда можно было обнаружить группу странствующих бедняков, варивших себе обед из продуктов, которые они добыли, побираясь по домам. Все знали, что в гостях у брестского раввина можно чувствовать себя как дома; на кухонной плите всегда найдется место, чтобы сварить обед, а для ночлега тебе дадут кровать одного из сыновей раввина (сам сын поспит и на стульях, он еще мал). Если в городе обнаруживался подкидыш, а такое случалось в те голодные годы, то не надо было спрашивать, где его нашли. Конечно, на пороге дома главного раввина, где еще? Раби Хаим наверняка позаботится о брошенных и покинутых, он добр до такой степени, что временами дом главного раввина походит скорее на ясли, чем на место, где живут, обучают и учатся. Причем всех приходящих нянек и кормилиц раввин нанимал на свои деньги.

Когда в городе случился пожар и десятки людей остались без крова, раби Хаим, оставив свой переполненный Дом, переселился на время в синагогу, где спал на полу, потому что, как он объяснил, "невозможно спать в удобстве, когда десятки людей не имеют крыши над головой". Все эти дни он занимался только помощью погорельцам. Причем собирал для них деньги самым решительным образом. Когда один из городских богачей, вызванный к раввину, наотрез отказался выдать требуемую сумму, раби Хаим, ни слова не говоря, вышел из комнаты и запер за собой дверь на ключ. Через полчаса он снова вошел и сказал: "Ты знаешь, я человек занятый, времени торговаться у меня нет. Поэтому могу сказать тебе только одно: не выйдешь отсюда, пока не дашь всю сумму". Богач вздохнул и полез за кошельком...

Во время Первой мировой войны все жители Бреста по приказу властей были эвакуированы в другие губернии, дальше на восток. Семья раби Хаима перебралась в Минск, куда стеклись тысячи беженцев. Продуктов в городе не хватало, нависла угроза голода. Общественный комитет организовал распределение продуктов переселенцам. Выяснилось, что в комитете работает бывший ученик раби Хаима. Он предложил своему учителю принять помощь — легальную, заслуженную, вполне официальную, которая положена тому и без знакомств, так что нет здесь ни протекции, ни тем более чего-нибудь незаконного. Но раввин отказался, считая, что продукты, доставляемые в Минск, принадлежат жителям Минска, а он, как беженец, не имеет права на помощь, получаемую минчанами. "Чем вы будете жить?" — спросил ученик. "Как чем? Я все еще городской раввин, и моя община обязана платить мне зарплату!" — "Какая община, какой городской раввин?! Раби Хаим, ваш город не существует, и общины больше нет!" — "Я вижу, ты забыл, чему учился в Воложине. Известно постановление Хатама-Софера о том, что, даже если город разрушен, но жители живы, они обязаны платить раввину зарплату". — "Пусть так, раби Хаим. Обязаны. Но кто из брестских жителей платит вам зарплату?" — "Ну как же, — и раби Хаим стал вспоминать имена брестских купцов. — Они и сейчас люди состоятельные. Я уверен, что пошлют..." Никакие уговоры не помогли - раби Хаим не принял ничего.

Возможно, кто-то из читателей думает, будто автор несколько идеализирует картину, пытаясь представить тех, о ком пишет, настоящими святыми. Чтобы такого страшного подозрения не возникло, вот вам еще одна история. Современник раби Хаима Соловейчика, раби Исраэль Меир Акоэн, известный всему еврейскому миру под именем Хафец-Хаима[6] (по книге под тем же названием, которая, что называется, "сделала ему имя"), возглавлял в эти годы ешиву в Радине. В самом начале Первой мировой войны один из его учеников, по паспорту германский подданный, был арестован и обвинен в шпионаже. Ха-фец-Хаим явился на заседание суда, чтобы свидетельствовать в пользу ученика: вел тот себя примерно, ничем не занимался, кроме учебы. Прежде чем Хафец-Хаима вызвали в зал для дачи показаний, адвокат попросил у судьи разрешения представить свидетеля. "Человек, который выступит сейчас перед вами, — сказал он, — является человеком кристальной честности и праведником, каких мало. Представьте себе, господа заседатели, когда в Варшаве вор-карманник вытащил у него кошелек, он бежал за ним по улице и кричал вдогонку: я простил тебя, деньги — твои, я простил! Много людей могут подтвердить истинность моих слов". Председатель суда криво усмехнулся: "И вы, господин адвокат, верите таким историям?" На что тот ответил: "Как вам сказать, ваше превосходительство. Знаю только одно — про нас с вами таких историй не рассказывают..."

Великий аналитик, авторитетный ученый, прославившийся своей любовью к людям, раби Хаим Соловейчик был вдобавок еще и прекрасным педагогом. Воспитывая своего сына Ицхака Зэева, он привил ему привычку ни на минуту не прекращать изучение Торы. Ведь, как известно, человек может развить в себе удивительные способности. Сам рав Хаим не оставлял Тору ни на миг — даже когда приходилось заниматься другими вещами. Он мог разговаривать с людьми, решать сложные проблемы, которые должен был решать главный раввин крупного города, но его мозг продолжал работать над Торой. То же умение он постарался передать и сыну. Использовал он при этом разные приемы, например, такой: в начале занятий раби Хаим дожидался момента, когда сын целиком погрузится в обсуждаемый вопрос, и в момент наивысшего напряжения мысли, когда мальчик ничего вокруг себя уже не замечает, "вдруг" вспоминал, что надо срочно отнести на почту посылку или купить марки. Поручение должен был выполнить сын, но вернуться с почты надо было уже с готовым ответом. Такая учеба продолжалась и во взрослые годы раби Ицхака Зэева. Известна одна история. Перед обрезанием своего первого сына раби Ицхак Зэев приготовил кружку с водой для того, чтобы омыть руки, и в этот самый момент раби Хаим принялся обсуждать с ним запутанное место в книге Рамбама, задавая один вопрос за другим. Представьте картину: гости ждут, моэль (тот, кто делает обрезание) застыл над ребенком, ребенок тихо лежит, — а раби Ицхак Зэев стоит с кружкой в руке и обсуждает с отцом слова Рамбама. В конце концов один из присутствующих, понимавший сущность спора, обратился к раби Хаиму: "Оставь его в покое! Не нашел другого времени, чтобы обсуждать такой сложный вопрос?" Возникла пауза. Раби Хаим усмехнулся и ответил, но не тому, кто потерял терпение, а сыну: "Надо вести себя так, чтобы ничто в мире не могло отвлечь мысль от изучения Торы"...

Метод раби Хаима дал блестящие результаты: ничто не могло отвлечь его сына — за все годы его жизни — от напряженной мыслительной работы, которая протекала постоянно, где бы он в тот момент ни находился и чем бы ни занимался — в бомбоубежище или на уроке в ешиве, в пекарне во время изготовления мацы или на свадьбе своих детей и внуков. На вопрос, где пребывает раби Ицхак Зэев, всегда можно было ответить: исследует океан Торы — именно сейчас, в эту секунду! Поэтому он и стал величайшим авторитетом своего времени. Не удивительно, что, когда освободилось место брестского раввина, никаких других кандидатур никто не выдвигал. Раби Ицхаку Зэеву Соловейчику, сменившему на этом посту отца, исполнилось тогда тридцать два года.

Начало Второй мировой войны застает его в польском городке Криниц, откуда он с семьей перебирается в Варшаву. Именно в эти дни немцы начинают тяжелые бомбардировки польской столицы. Каждый день он посылает одного из своих сыновей за хлебом. Идти за хлебом — значит отправиться в долгое и опасное путешествие. По дороге возможны налеты авиации, приходится укрываться от бомбежки по подворотням, а затем, сжимая карточки в руке, стоять в длинной, почти неподвижной очереди. Но раби Ицхак Зэев почему-то не пытается сэкономить принесенный хлеб на завтра, уповая на то, что и завтра Всевышний позаботится о том, чтобы у них был кусок хлеба. И так день за днем - сыновья приносят из долгого похода бесценные крохи хлеба, чтобы назавтра, ни свет ни заря, снова выйти из дому. И только однажды, накануне Йом Кипура, раби Ицхак Зэев решает сэкономить, чтобы оставить про запас лишний кусок хлеба. Почему он так поступил? Дело в том, что в канун Йом Кипура закон обязывает устроить трапезу, чтобы лучше приготовиться к посту. Таков закон Торы, а что касается исполнения законов Торы, то известно, что здесь недостаточно уповать на помощь Всевышнего, надо приложить личные усилия. И вот утром, за день до Йом Кипура, вдруг появляется сосед и с огорчением рассказывает, что его жена еще с вечера приготовила обед специально для брестского раввина, но под утро бомба угодила прямо в кухню и разворотила ее так, что пропал не только обед, но и все остальное. "Теперь я вижу, что ошибся, — сказал раби Ицхак Зэев сыновьям. — Не оставил бы я вчера хлеб, мы бы имели сегодня горячий обед!"

От своего отца раби Ицхак Зэев Соловейчик унаследовал не только горячее стремление к истине, но и ненависть ко всему, что может обернуться ложью. "Человек, который весь правда — от головы до ног", — так отозвался о нем вильнюсский раввин, раби Хаим Озер Грудзенский, прекрасно знакомый с раби Ицха-ком Зэевом. Вот только одна история для иллюстрации. Уже после войны группа известных раввинов собралась, чтобы составить письмо премьер-министру Израиля Давиду Бен Гуриону. В письме они высказывали свое мнение по одному из важных для мира Торы вопросов, по которому произошло некоторое расхождение со светскими руководителями молодого еврейского государства. Было решено попросить поставить свою подпись под письмом и раввина из Бреста, который, занятый делами, на заседании не присутствовал. И тут один из раввинов махнул рукой: "Безнадежное дело, он не подпишет. Раби Ицхак Зэев весь соткан из правды. А в таком письме не обойтись без лести, хотя бы самой малой. Так принято поступать, когда обращаешься в адрес важного государственного лица. Поэтому не надейтесь, раввин из Бреста ничего не подпишет!"

Как это часто бывает у людей, наделенных настоящими талантами, раби Ицхак Зэев, несмотря на весь свой авторитет и всеобщее почитание, прожил жизнь, оставаясь необычайно тихим и скромным человеком. Ни разу и ни в чем он не заявил о себе как о важной фигуре. Вот один эпизод из его биографии. Чудом спасшись от нацистов, раби Ицхак Зэев прибывает в Эрец Исраэль. Прославленного раввина встречает большая толпа. Никто не хочет пропустить момент, когда тот сделает первый шаг по Святой земле. Понятно, что сейчас великий учитель опустится на колени и благоговейно поцелует землю. Но что это? Раввин отнюдь не спешит целовать землю и спокойно идет, будто не в первый раз ему приходится возвращаться на родину праотцев. Разве так поступали мудрецы Талмуда и великие ученые последующих эпох? Набравшись смелости, один из встречающих тихо спрашивает: "Почему брестский раввин не целует землю Израиля, как это принято?" Раби Ицхак Зэев, вздохнув, отвечает — тоже шепотом: "Потому что Рамбам не рассказывает майсес (сказок, историй)". Окружающие ничего не понимают. Причем тут Рамбам и сказки? Уж если говорить о Рамбаме, то уж он-то, прибыв сюда, скорее всего поцеловал израильскую землю. Брестский раввин понимает, что без объяснения не обойтись, и объясняет: "Видите ли, Рамбам пишет, что землю Израиля целовали большие мудрецы. Раз он так пишет, значит, так оно и есть. Рамбам не рассказывает майсес, он составляет законы. И если им подчеркнуто, что так поступали большие мудрецы, значит этот обычай касается только больших мудрецов и не относится ко мне".

Переезд в Эрец Исраэль после бурных военных лет не сделал жизнь раби Ицхака Зэева Соловейчика более спокойной. В молодом, только что провозглашенном, государстве шла тяжелая и напряженная общественная борьба. Правящие круги стремились придать новой еврейской стране как можно более светскую окраску. Воспитанные в духе социалистических идей, Бен Гурион и его товарищи пытались — не без успеха — выкурить из еврейского сознания все, что напоминает о пресловутом "опиуме для народа". Мир Торы, едва закончив борьбу за физическое существование в годы войны, вдруг увидел себя стоящим перед новой проблемой, когда нависла угроза его духовному существованию. Теперь надо было вести войну — настоящую войну — против тех, кто пытался оторвать еврейский народ от его истоков. И главнокомандующим лагеря Торы стал на этом фронте раби Ицхак Зэев Соловейчик, бывший главный брестский раввин.

Одним из тактических его принципов была удивительная настойчивость в действиях, со стороны похожая на упрямство, — даже в тех случаях, когда казалось, нет никаких шансов на победу и надо отступить. Этому принципу он научился из Торы. Исследуя начало книги Шмот ("И встал новый царь над Египтом... и сказал своему народу: ...давайте перехитрим евреев..."), Талмуд комментирует, что разговор здесь идет о том, как фараон пригласил на совет трех мудрецов того времени — Йитро, будущего тестя пророка Моше; злодея Билама и праведника Иова, — чтобы обсудить с ними свой план порабощения евреев. Все трое вели себя на этом совете по разному, и каждому из них было воздано Всевышним по принципу "мера за меру" (как ты себя вел, так и с тобой будет поступлено). Что они сделали? Билам горячо поддержал идею уничтожения евреев — и через много лет пал от еврейского меча. Йитро, не желая принимать участия в заговоре, бежал — и его потомки удостоились быть членами Санедрина, Высокого еврейского суда. Праведник Иов смолчал - и получил в дальнейшем тяжелейшие страдания, описание которых вошло в Книгу Иова. "Но где в случае с Иовом мера за меру? — спросил своих учеников рав Соловейчик. — Каким образом страдания явились заслуженным результатом его молчания на совете у фараона?" И сам ответил: "Иов молчал, потому что был уверен, что его возражения ничем не помогут. Его попросту не захотят выслушать. Тогда зачем протестовать, если это не поможет? Потому и был наказан страданиями. Ведь что делает страдающий, извивающийся от боли человек? Кричит! Хотя знает, что крик ему не поможет. Кричит, потому что больно, а не потому, что хочет быть услышанным. Вот вам и мера за меру"... А раз так (продолжаем мы рассуждение рава Соловейчика), нельзя молчать даже в тех случаях, когда кажется, что никакие аргументы не помогут. И сам рав Соловейчик во всех подобных случаях не молчал.

В борьбе за сохранение Торы в еврейском народе, и, в частности, в Израиле, раби Ицхак Зэев не был одинок. Рядом с ним стоял великий ученый, человек великой души, раби Авраам Йешая Карелиц, известный как Хазон-Иш. Он родился в 1878 году в Литве. В 1911 году выпустил первую книгу - "Хазон иш", под этим названием выходили все его последующие книги, так стали звать и его самого. В 1920 году переехал в Вильну и близко сошелся со знаменитым равом Хаимом Озером Гродзенским. В 30-е годы совершил алию в Эрец Исраэль. Поселившись в скромной квартире в Бней-Браке, постоянно отказывался от занятия каких-либо официальных должностей. Ешива, которую он основал, до сих пор называется "Колель Хазон-Иша".

На его адрес приходили сотни писем со всех концов земли. Его решения принимались безоговорочно во всех общинах Израиля и за границей. Среди самых известных его постановлений: "кав атаарих" - относительно "первого часового пояса" на Дальнем Востоке (по вопросу прихода Субботы), вопросы седьмого года в стране Израиля.

О Хазон-Ише рассказывают множество историй. Так, однажды ученик спросил: как понять справедливость Творца, если в мире происходит так много трагедий? Рав дал целый урок на эту тему, а в конце привел пример: "Рядом с портным стоит человек, ничего не понимающий в портновском ремесле, смотрит, как тот кромсает ножницами дорогую ткань, чиркает по ней мелом, одним словом - "уничтожает". Но проходит время - и он получает новый костюм, который стоит намного дороже первоначального куска материи"...

Хазон-Иш имел множество учеников. Особенно хотелось бы отметить раби Хаима Каневского из Бней-Брака, одного из самых выдающихся авторитетов нашего поколения.

Вокруг Хазон-Иша и рава Соловейчика группировались ученые, бежавшие из Литвы и Польши и проделавшие удивительный путь вместе с ешивой "Мир" через Москву, Владивосток, японский город Кобе, затем китайский Шанхай, чтобы наконец оказаться в Нью-Йорке. Всей этой удивительной, полной чудес истории посвящена книга Ехезкеля Ляйтнера, переведенная на русский язык под названием "Спасение Торы из огня катастрофы" (издательство "Швут Ами", Иерусалим). Достаньте и прочтите эту книгу. В ней приведены только факты, ставшие частью истории нашего народа. Но за этими фактами разворачивается широкая панорама того, что находится над действительностью, — картина нашей веры в непрерывное управление Всевышним делами нашего мира и Его влияние на судьбы людей.

Не будем пересказывать эпопею - каждый ее эпизод невероятен. Ограничимся несколькими абзацами. В 1939 году, в самом начале мировой бойни, евреи двух сопредельных стран, Польши и Литвы, в которых располагался главный центр изучения Торы, оказались, образно говоря, между гитлеровским молотом и сталинской наковальней. Над миром Торы нависла смертельная опасность. Еще до войны, согласно пакту Молотова-Риббентропа, Польшу разделили между Россией и Германией, но Литву решили пока оставить в качестве "буферной зоны" и даже подарили ей отторгнутый от поляков Вильнюсский округ. Вот сюда, в этот округ, и бежали многие польские евреи. Других путей спасения у них не оставалось. Но с каждым днем становилось ясно, что скоро придет конец и Литве. Нужно было срочно спасаться. Однако все страны закрыли свои двери перед еврейскими беженцами.

Неожиданно в Каунасе появился японский консул и объявил, что готов дать транзитную визу через Японию всем, кто сумеет обзавестись хоть какой-нибудь въездной визой в любую из стран мира. Выяснилось, что такой транзит не запрещен японскими законами, а консул, как мы видим, оказался не только добрым, но и изобретательным, деятельным человеком. Фактически он нашел единственный путь спасения сотен и тысяч попавших в капкан людей... Вскоре нашелся и пункт назначения: голландский протекторат в Тихом океане, остров Кюрасао. Посмотрите на карту — где Литва и где Кюрасао! Так расширяет Всевышний географию еврейской истории...

Пока тысячи людей оформляли визы и паспорта, а на это требовалось время, доблестная Красная Армия-освободительница быстрым маршем вошла в Литву и присоединила ее к СССР. Теперь нужно было просить разрешение на выезд в ОВИРе. И представьте, разрешение было получено! Произошло это чудо в 1940 году, за год до начала военных действий между бывшими союзниками по разделу мира — немцами и русскими. По маршруту Интуриста двинулись ученики многих литовских ешив. Маршрут лежал через Москву. Все шло по плану, как и положено для групп иностранных туристов, приехавших в государство рабочих и крестьян: экскурсии в Музей Ленина, в Музей революции и пр. Представьте себе картину: расхаживают по залам этих помпезных музеев странные евреи с томами Гемары в руках — шляпы сдвинуты на затылки — и, не обращая внимания на разъяснения экскурсовода, вполголоса ведут между собой ученые споры, перемешивая арамейские слова с выражениями на идиш... Путь туристов лежал на восток — в мягких вагонах, на белых простынях, по полной программе советского гостеприимства! Из Владивостока беженцы перебрались на острова Японии, в город Кобе. Продолжать путь на Кюрасао, понятно, беженцы не собирались, но и японцы — в согласии со своими инструкциями — не хотели терпеть чужих подданных на своей территории, а поэтому быстро выселили их в оккупированный ими Шанхай. Так что проблема пребывания евреев в пределах японских владений не исчезла. Дело усугублялось тем, что Япония считалась союзницей нацистской Германии, а немцы требовали или депортировать евреев или поступить с ними по рецептам самих немцев. Провидение и здесь помогло беженцам...

После окончания войны, в 1946 году, странствующие ешивы перебрались в Америку. Некоторые остались на американском континенте, другие со временем переехали в Святую землю, где находятся и поныне.

Посмотрите на всю эту историю чуть-чуть отстраненным взглядом. Что общего с другими подобными историями и эпизодами нашей национальной жизни можно в ней обнаружить? Назревает трагедия, старый центр Торы вот-вот погибнет. И хотя еще не погиб — все же осталось ему жить считанные месяцы или даже дни. Спасения не видно, ловушка не сегодня завтра захлопнется. И вот в самый последний момент чья-то невидимая рука буквально "вытаскивает" группу мудрецов из огня пожара и забрасывает их на новое место, которое вскоре становится новым центром Торы вместо погибшего старого. Так было перед разрушением Первого храма. Так произошло перед закрытием вавилонских ешив (вспомните историю "четырех пленников"). Так случилось и на этот раз. Из кромешного ада Катастрофы европейского еврейства спаслась небольшая группа ученых, которые и встали в послевоенные годы во главе американских и израильских ешив.

Долго, почти две тысячи лет, прожил наш народ на европейском континенте, обильно оросив его землю своей кровью. Пришло время снова отправляться в путь. Тора возвращается домой, в землю Израиля, ненадолго задержавшись на последнем транзитном полустанке своего изгнания - в Америке.

Самым последним эвакуируется из Европы российское еврейство. Среди покинувших Россию еще в семидесятых годах был и автор этой книги. Мне посчастливилось учить Тору в Иерусалиме у рава Элиэзера Кугеля, который учился в пятидесятых годах у раби Ицхака Зэева Соловейчика (а также много почерпнул у рава Йосефа Шалома Эльяшива, крупнейшего авторитета нашего поколения в области алахи.) Я не один. Таких, как я, прежде оторванных от золотой цепочки еврейских поколений, а теперь снова соединившихся с ней, много. Мы надеемся, со временем их будет еще больше. Наши дедушки порвали связь поколений, забросив свой полуразрушенный дом и нанявшись работниками на чужую стройку. Они поверили коммунистическим грезам, которые, как всегда, кончились разочарованиями и пустотой. Мы возвращаемся к себе домой, припадая воспаленными, растрескавшимися от жажды губами к той реке, что течет неизбывно и непрерывно через времена и страны от самой горы Синай - до нас с вами, чтобы течь дальше - к нашим детям, нашим внукам. Для них, наших потомков, мы подхватываем эстафету, принимая Тору, которая дошла до нас по непрерывной цепочке поколений — от учителя к ученику, из уст в уста — сквозь тридцать три столетия человеческой истории. Цепочка пришла к нам. Мы не можем ее прервать.



[1] В предисловии к своим комментариям к Мишне

[2] Был первым, кто носил титул гаона.

[3] брат р. Йеудая

[4] сын рава Дудая

[5] Первым и основным его учителем был раби Аарон Алеви.

[6] Родился в 1838 году в Белоруссии, умер в 1933 году. В юношестве учил Тору в Вильнюсе. В 18 лет переехал в Радин, недалеко от Вильнюса. Все свои силы посвятил учебе, живя очень скромно и кормясь работой в мелкой лавке, но и в ней больше сидел над книгами, чем торговал. Уже получив звание раввина, долго отказывался принять любую должность — только чтобы не отрываться от занятий. Его имя связано с созданием знаменитой Радинской ешивы, которая быстро приобрела славу одной из лучших в Восточной Европе. В 1873 году вышла в свет его книга "Хафец хаим" ("Тот, кто жаждет жизни"), посвященная законам лашон-ара (запрету на злословие). Но самое знаменитое его сочинение — ишна брура", представляющее собой расширенный и исчерпывающий комментарий на "Орах хаим" (одну из четырех частей "Шульхан Аруха"). "Мишна брура" принята во всех современных еврейских общинах как авторитетный кодекс законов Торы.